Лори Макбейн - Когда сияние нисходит

— А Джулия? — спросила Ли, впервые за полтора года произнося имя школьной подруги. Лицо Алтеи застыло.

— Она лишилась этого права. Я не признавалась тебе прежде, потому что считала слишком унизительным, но пришлось написать Джулии. Я знала ее адрес. Тетя Мэрибел Лу и дядя Джей встретили ее в Париже, хотя тетя не сочла приличным даже с ней поздороваться. Еще в Ричмонде, оказавшись в безвыходном положении, я написала ей и попросила о помощи. Тетя сообщила, что Джулия была одета по последней моде, в меха и драгоценностях, имеет дом и экипаж и обедает в самых элегантных и дорогих ресторанах. Я думала, что она согласится послать нам денег или посылку с самыми необходимыми вещами, которые так легко купить во Франции. Она ответила, что собирается в Венецию и не имеет ни времени, ни средств, поскольку истратила все свое содержание на одежду. Но все же послала нам коробку своих любимых конфет. Такое великодушие!

Голос Алтеи дрогнул от едва сдерживаемого гнева.

— Но я ничего не знала, — растерянно выдохнула Ли, все еще не в состоянии поверить, что Джулия так эгоистична и равнодушна. Впрочем, если хорошенько подумать… она всегда старалась найти оправдание поступкам подруги, уверить себя в ее несуществующем благородстве.

— Что же, мне пора, — объявила Алтея и уже направилась было по коридору, но остановилась. — Кстати, Ли, мы с Гаем считаем, что ты должна взять из Треверс-Хилла все, что сочтешь нужным.

Она ушла, оставив за собой аромат фиалок. А Ли грустно покачала головой, видя, как сестра взяла Гая за руку и повела к маленькому домику. Постояв немного, она побрела к кабинету, вошла в безлюдную комнату и прежде всего положила спички на пресс-папье. И только потом взяла бумагу и ручку и написала записку с просьбой передать коробочку Майклу. Шагнула к двери, но случайно оглянулась и, вновь увидев портрет жены и дочери Натаниела, застыла. И снова развернула рисунок Соланж и встретилась с холодным взглядом голубых глаз. Недавно пережитый ужас вернулся с прежней силой, и все же…

— Так прекрасны… — пробормотала Ли, в который раз рассматривая три почти одинаковых лица.

— Прекрасны, — эхом откликнулся чей-то голос, и Ли, задохнувшись от неожиданности и стыда, повернулась. В дверях стоял Натаниел.

— Прости, если испугал тебя, — сказал он, пристально наблюдая за ней.

— Это вы простите меня за вторжение, но я оставила на вашем столе спички. Тот бродяга, Майкл Себастьян, обронил их, когда я показывала ему дорогу к северному пастбищу, — оправдывалась Ли, пытаясь дрожащими руками свернуть рисунок. — Надеюсь, он вас нашел?

— Да, я нанял его, так что еще будет время передать спички, — кивнул Натаниел, подходя к портрету.

— Я в очередной раз восхищалась картиной, — неловко пробормотала Ли. — Она была настоящей красавицей. Ее ведь звали Фионнуалой, верно? Редко приходится встречать такие ярко-голубые глаза!

— Совершенно необыкновенные, — согласился он. — Стоит увидеть хотя бы раз, и в жизни не забудешь. Фионнуала Элисса Дарси… Таково было ее имя, когда мы встретились… целую вечность назад.

— Изумительное имя. А дочь? Шеннон?

— Шеннон Малвин. Истинное дитя своей матери. Даже на картине, где ей всего четыре, она ослепительна.

— Фионнуала умерла родами? — неожиданно для себя выпалила Ли и тут же осеклась, увидев страдальческие глаза Натаниела. — Простите, мне не нужно было спрашивать, — поспешно извинилась она. Но Натаниел продолжал смотреть на портрет, будто не слыша ее.

— Умерла? — бросил он с удивительной резкостью. — Она не должна была умереть. И жила бы по сей день, если бы не… — Он прикусил губу. Но тут же холодно добавил: — Я проклинаю ту минуту, когда она сообщила, что носит моего сына.

Ли в потрясенном молчании воззрилась на него. Рисунок покатился по полу.

— Всякий раз, когда женщина умирает родами, это трагедия, особенно если дитя тоже рождается мертвым. Но у вас осталась живая часть Фионнуалы, — возразила она, думая в этот момент скорее о Люсинде, чем о Нейле. — И теперь он благополучно вернулся домой. Вам следовало бы благодарить Бога! Ваша жена живет в вашем сыне, неужели не понятно?

— Нейл? — выдавил он с таким видом, словно произнес проклятие. — Нейл всегда возвращается. Ему неизменно удается выжить. Я знал, что вернется он, а не Джастин. Мне не за что благодарить Бога. Нейлу самой судьбой предназначено пройти через все невредимым.

Ли отшатнулась, как от пощечины, и набрала в грудь воздуха, чувствуя в этот момент свирепую, почти неукротимую преданность Нейлу.

— Я никогда не понимала… вернее, отказывалась верить, что вы так страстно его ненавидите. Только самое омерзительное на свете создание не способно возрадоваться, когда его дитя возвращается живым и здоровым, особенно после гибели Джастина, — начала она, ощущая, как горят щеки. — Когда я думаю о родных мне людях, которых больше не увижу… а вы стоите тут и жалеете, что ваш сын не лежит в могиле… мне хочется…

Она так и не смогла найти достаточно сильных слов, чтобы выразить свои чувства, и вместо этого просто отвернулась. Но Натаниел успел выбросить руку, вцепиться в ее запястье и удержать на месте.

Он смотрел в юное прекрасное, осуждающее лицо, и, хотя глаза Ли были темно-синими, он неожиданно вспомнил о других глазах, тех, чьего презрения он не смог бы вынести. И поэтому сказал Ли то, чего не говорил ни одной живой душе.

— Ненавижу Нейла? — протянул он, словно с трудом осознавая, что говорит. — Нет, это не так! Увидев его впервые, я был горд и счастлив! И испытал такую безумную любовь к единственному сыну! Это себя я ненавижу. Потому что на мне проклятие, с которым я вынужден жить до конца дней своих. Каждый раз при взгляде на Нейла я вижу собственное лицо. Нейл был создан не по Божьему, а по моему подобию, как постоянное напоминание о моей гордыне. Я был молод, бросал вызов всему миру и презирал все, кроме собственной силы и способности удержать и сохранить то, что принадлежало мне.

Даже сейчас его голос звенел неискоренимой самоуверенностью.

— Я получил Риовадо и сумел защитить его от всех, кто пытался отнять его у меня. Покоренная мной земля стала моим королевством. И Фионнуала была моей! Я любил ее, как ни одну женщину в мире, и Фионнуала любила меня. Любой мужчина мечтает и грезит о такой любви! И Господь благословил нас. Шеннон стала символом нашей любви, нашего божественного существования. Но в Риовадо мы слишком дерзко приблизились к раю.

Я едва не потерял Фионнуалу, когда появилась Шеннон. Сначала мы думали, что все дело в первых родах, но позже узнали, что ей нельзя больше рожать. Она так до конца и не оправилась после этого. Но наша любовь не знала преград, и я поклонялся Фионнуале своим сердцем и своим телом. И очень хотел сына. Живое мое изображение. Я был силен и могуч и бросил вызов Богу, не боясь, что он отнимет у меня Фионнуалу, особенно после того, как она призналась, что беременна. Я никогда не видел ее столь ослепительно прекрасной. Она смеялась, пела и шила распашонки для сына, ибо всегда давала мне то, что я хотел. Нельзя основать династию без сына, которому предстоит унаследовать состояние и благородное имя семьи, — продолжал он, горько кривя губы. — Она умерла в моих объятиях, истекла кровью. Но мой сын остался жить и с каждым днем становился сильнее и здоровее. Такие же, как у меня, золотистые волосы и серовато-зеленые глаза, и, как его отец, он вздымал маленький кулачок к небу, бросая вызов богам на небесах. И тогда я понял, что эти самые боги издеваются надо мной. Они исполнили мое желание, дали сына, но какой ценой? Ты знакома с мифологией?