Энн Чемберлен - София - венецианская заложница

Я тотчас исправился.

— Энрико, — запнулся я, — ты Энрико.

— Ты еще слишком молод для таких дел, мой друг, — Хусаин улыбнулся, — читать мне лекции о пиратах и обмане. Но со временем у тебя получится. Меня зовут Энрико, если ты не против. Пожалуйста, называй меня Энрико Батисто, пока мы не доплывем до Константинополя. А тогда я смогу с легкостью называть тебя там «Абдула, сын Аллаха».

Неожиданно он прекратил разговор, как толстая крыса, перевалился через поручни и закричал:

— Эй ты, неуклюжий олух! Следи за тем, как несешь этот ящик со стеклом!

Проклятия и ругательства — это первое, что торговец учится говорить на любом языке, и мой друг сам познал это, совершенствуясь от «Сын ослицы!» до «Твоя мать — шлюха!» или «Чтоб ты сдох, богохульник!» Если бы кто-нибудь знал, что он мусульманин, весь город поднялся и осудил бы его. Но такое богохульство легко принималось христианами, тем более на палубе корабля. Так что я совершенно за него не боялся.

— А сейчас давай посмотрим, сможем ли мы приручить эту страстную водную синьорину? — сказал Хусаин, весело подмигнув мне, снова одаряя меня своим вниманием.

— Да, да, дядя Энрико, синьор, — засмеялся я.

Он потрепал меня по плечу, прежде чем отправиться по делам, и я тоже отправился по своим.

VI

Туман и дождь тем утром первый раз за эти дни представили Венецию именно такой, какой я помню ее всегда. Город словно вырастает из воды. Вытяжные трубы поднимаются в небо, словно городские флаги. Все вокруг чисто вымыто дождем. Площадь, виднеющаяся с залива, словно только что испеченный хлеб в руках булочника, поданный на стол во Дворце дожа или башне собора Святого Марка.

И все, что могут видеть окрест твои глаза, является творением этого святого. Жизнью, которую я всегда себе представлял в мечтах. Няни пересекают площадь, спеша по своим делам, проходят мимо виселицы, на которой парочка преступников была повешена еще рано утром. Акушерки суетятся вокруг семей бедняков. Нищие сидят рядом с покойным, потеряв всякую надежду собрать денег на его похороны. Купцы, направляющиеся к морю, как и мы, преобладали на этом пейзаже, загружая и разгружая свои товары в порту. Торговое судно с пряностями, имеющее огромный нос и новый, убыстряющий движение корпус, причалило достаточно близко к нашему кораблю. И мы могли чувствовать запах тмина, корицы и перца, доносившийся до нас.

Среди больших океанских судов встречались и скромненькие, но не менее важные местные кораблики. Простенькие баржи транспортировали урожай зимних овощей, источающих запах земли. Рыбацкие суда, полностью загруженные утренним уловом, далеко разносили запах свежих кальмаров.

Крики чаек перемежались с криками моряков. Каждый час с башен церквей раздавался звон колоколов, ознаменовывая то панихиду в одном приходе, то свадьбу в другом.

И возвышаясь над всей этой мешаниной человеческого и животного, жизни и смерти, земли и моря, слышалось шипение морских волн и скрип корпусов кораблей, как отражение воды и неба, окрашивающих все, с чем встречался твой взгляд. Все это множество ингредиентов, словно в тесте булочника, были смешаны в одно ежедневное единство. Запахи, виды и звуки, некоторые из них совершенно несносны, если рассматривать их по отдельности, но когда они являются частью целого, то кажется, что они просто замечательные, как только что испеченный хлеб с зарумяненной коричневой корочкой, погруженный в большую чашку январского охлажденного молока, который напоминает залив.

Но этот день был совершенно другим, непохожим на те, когда я наблюдал ту же самую сцену.

— О, Тициан, где же ты? И почему же ты не здесь, чтобы запечатлеть эту сцену? — Дядя Джакопо процитировал мне своего любимого Аретино во время одного из коротких перерывов в делах, когда он подгонял меня.

Наша близость к кораблю со специями заставила меня думать о ежедневных аспектах моей жизни. О праздничном пироге со смородиной, посыпанном корицей, и о тонкой сладости меда, которые заставляли меня дольше, чем обычно, вглядываться в расстилающуюся панораму.

Это был день Святого Себастьяна, день прилива. Было также воскресенье, но море и первое путешествие в году не могли ждать следующих выходных.

Всю субботу я думал, смогу ли вернуться на берег и помочь моему дяде забрать ту девушку из монастыря. Но утром я увидел двух женщин, приехавших на площадь со слугами и зонтиками, с ручными собачками и канарейками. Это был настоящий ходячий рынок, мало напоминающий монастырь, в который была заключена донна Баффо. И только теперь и здесь, на многолюдной площади, ее капризы начали проявляться в полную силу.

Скулящие, просящие и рыдающие звуки доносились отовсюду, и я мог только догадываться, откуда они исходят, так как стоял слишком далеко от площади, чтобы разобраться в происходящем. Но даже находясь на борту, было просто невозможно не заметить ее проделок. Действительно, девушка в ярко-розовой накидке собрала толпу вокруг себя, как будто она была актрисой или танцующим медведем. Некоторые жалели ее и подбадривали. Другие думали, что она испорченная, и говорили ей об этом одновременно, воздев вопрошающе руки к высшим силам, к дожу или даже к самому Богу.

Дочь Баффо падала в обморок. Дочь Баффо изображала припадки. Дочь Баффо убегала, и солдаты охраны ее хватали и возвращали на место. Она флиртовала с членами команды. Она показывала им свои лодыжки. Она приспускала свой лиф. Ее глаза заигрывали с ними, выглядывая из-под веера. Она посылала им поцелуи, обещала золотые дукаты и даже с рыданьями падала перед ними на колени. Когда все это не помогло, она как бы случайно выпустила собачек и канареек, и кортеж не мог тронуться, пока большинство из них не поймали.

Это не могло длиться вечно — ни мое безумие, ни его причина, и наконец, мой дядя не выдержал и приказал:

— Зови их, Джорджо. Они потеряли достаточно времени на эти прощальные поцелуи. Мы должны отчаливать сейчас или нам придется ждать следующего прилива.

Я помахал нашим людям на берегу и стал внимательно наблюдать, что же будет дальше.

Было бесполезно ловить канареек Люди будут любоваться их желтым оперением и слушать их пение здесь, в Венеции. Но старая тетушка и слуги были очень нежно привязаны к своим собачкам и теперь, после происшествия, крепко держали их на руках. Затем я увидел, как что-то ярко-розовое было схвачено и повлечено на баркас.

— Очень хорошо! — вырвалось у меня.

Едва я сосредоточился, чтобы придумать приветственную речь, как вдруг София Баффо взорвалась, как ядро канонады. Вырвавшись из рук мужчин, она выбежала прямо в центр площади, где стояли два больших столба из красного гранита, ища у них правосудия. Яркий блик розового поднялся на эшафот, занял свободное место, и мне стало ясно намерение Софии. Она собиралась повеситься рядом с казненными.