Энн Жирар - Мадам Пикассо

Ознакомительный фрагмент

Он улыбнулся и чмокнул ее в щеку, мягко отказываясь заглотить приманку, потому что странным образом заботился о репутации своей женщины.

– Я ценю твои попытки помочь, но у нас сложные отношения. Мы оба изменяли друг другу за эти годы, – сказал он и достал несколько франков из керамического кувшина на своем рабочем столе, где стоял глиняный горшок с чистыми кистями.

– Имей в виду, что ты тоже сложный человек, Пабло Пикассо, хотя это и не делает тебя менее привлекательным, – с легкой улыбкой произнесла Фанни.

– К сожалению, дорогая, ты не знаешь даже половины, – отозвался он, провожая ее до двери; ему не терпелось остаться в одиночестве.

После ее ухода Пикассо уставился на незавершенный холст с еще не просохшей краской. Ему нужно было побыть одному, чтобы превратить эту картину во внешнее подобие своих чувств и желаний. В нем поселилась тяжесть, и он долго стоял там, купаясь в тишине, которая, наконец, вернулась к нему.

Слишком много голосов раздавалось у него в голове. Слишком много прошлого.

Его сердце недостаточно сильно откликалось на работу, стоявшую на мольберте, как это было необходимо. Он оказался в тупике. Пикассо знал, что для завершения работы ему необходимо вдохновение. Ему была нужна новая муза.

Глава 5

Субботним вечером в «Мулен Руж» Еве пришлось заниматься починкой еще чаще, чем в первый вечер. Она ждала с ниткой и иголкой в дрожащих пальцах – прямо за сценой, у края тяжелого занавеса из красного бархата. Ей нужно было все сделать правильно.

– Зашей побыстрее, чем вчера вечером! – проворчала Мистангет, швырнув ей порванный чулок, когда ассистентка костюмера подошла к ней с гребнем на длинной ручке и стала зачесывать волосы актрисы назад со лба плотной рыжей волной.

– На что ты смотришь, дура? Шей! – рявкнула она, когда увидела, что Ева так и не двинулась с места.

Ева потрясенно осознала, что была зачарована видом модной звезды. Она даже не замечала, что открыто глазеет на Мистангет, пока не поймала взгляд Сильветты, стоявшей за ней и скорбно качавшей головой. Ева быстро опустила глаза и приступила к работе. Было достаточно легко починить распоротый шов, и она быстро вернула чулок Мистангет, которая выхватила его без ответного взгляда или благодарности.

После того как музыка снова заиграла и актрисы высыпали на сцену под гром аплодисментов, Ева сунула иголку и нитки в карман юбки и выглянула из-за тяжелого занавеса.

Его не было там во время первого акта, но теперь он появился. Пикассо сидел за столиком у сцены с той же группой шумных испанцев, но она заметила, что сегодня вечером мсье Оллер, тучный владелец «Мулен Руж», с величественным видом восседал рядом с художником. Он носил строгий черный костюм и галстук-бабочку, а тяжелая золотая цепочка от часов висела у него на груди над жилетным карманом. Сейчас они с Пикассо оживленно беседовали, сдвинув головы. Это произвело должное впечатление на Еву, но она понимала, что ей не следует удивляться близкому знакомству этих двух людей.

Ева снова обвела взглядом соседние столики в поисках женщины, которая могла бы быть спутницей Пикассо. Ей пришло в голову, что это может оказаться мадам Пикассо, и от такой мысли ее передернуло. Она осознала, как мало ей известно о нем, кроме того, что его новый и непривычный стиль живописи наделал много шума в столице Франции. Пикассо считали диссидентом даже среди богемных художников, о нем говорили по всему городу. Хотя в следующем ряду Ева заметила нескольких молодых женщин, хихикавших и указывавших на скандально известного художника, ни одна женщина не сидела так близко к нему, чтобы это бросалось в глаза. Ева покачала головой и улыбнулась, укоряя себя. Такой человек, как Пикассо, выходил далеко за пределы ее досягаемости, даже в мечтах.

Вскоре Еву окликнули, и она вернулась к работе, а к тому времени, когда ей удалось бросить следующий взгляд на сцену и в зрительный зал, Пикассо со своими друзьями уже ушел.

Около полуночи, когда представление закончилось и они вернулись в свою комнату, Сильветта, расчесывая свои длинные волосы, вздохнула. Ева откинулась на подушку, укутавшись в ярко-желтое кимоно своей матери – единственное напоминание о родителях, которое она увезла с собой из Венсенна. Она наблюдала за ежевечерним ритуалом и думала о прошедшем вечере.

– Она и меня тоже уволит, правда? – спросила Ева, имея в виду Мистангет. Страх перед таким исходом не покидал ее весь день.

Сильветта перестала расчесывать волосы и посмотрела на подругу через отражение в зеркале.

– Нет, если она почувствует твою преданность.

– Каким образом я могу добиться этого?

– Может быть, ей что-нибудь подарить?

– У меня нет ничего, что могло бы показаться ей интересным.

– Откуда у тебя это кимоно?

– Мама привезла его с собой из Польши. Оно было сшито моей бабушкой.

Сильветта повернулась на табурете.

– Оно действительно чудесное. И как раз того экзотического вида, который обожает Мистангет. Вот его и подари.

– Это единственная мамина вещь, которая у меня осталась. – Ева вновь ощутила, что предает своих родителей. Те дни, которые она провела вместе с ними, – хорошие и гораздо меньше плохих – теперь более четко проступали в памяти, потому что их больше не было рядом. У матери она взяла кимоно, а у отца – щепотку трубочного табака, который зашила в обшлаге рукава кимоно, чтобы помнить о них обоих, когда будет носить эту вещь.

– Что ж, очень жаль, – отозвалась Сильветта. – Но другого способа я придумать не могу. Но ведь ты сказала, что для тебя нет ничего важнее, чем жить в Париже, поэтому стоит задуматься о своем будущем.

– Это правда.

– Ты сошьешь себе другое кимоно. Но тебе не выпадет другого такого шанса, как в «Мулен Руж».

Разумеется, сравнение было неравнозначным, Сильветта попала в точку. Это всего лишь халат, и Ева могла пожертвовать им ради того, чтобы гарантировать себе место в кабаре. Она начала понимать, что быть по-настоящему взрослым на самом деле означает отказ от множества вещей из времен беззаботной юности. Париж не сможет защитить ее от этой грубой правды.

На следующий вечер Ева и Сильветта были в костюмерной, когда актрисы и танцовщицы одна за другой проходили мимо рядов вешалок и захламленных гримерных столиков. Их лица еще предстояло загримировать, и они все еще были в уличной одежде. Все девушки, украшавшие сцену «Мулен Руж», лучились уверенностью и с благоговением смотрели на них.

Ева сказала мадам Люто, что не имеет видов на сценическую карьеру, но это лишь наполовину было правдой. Какой девушке не нравится быть в центре внимания, чувствовать себя обожаемой и желанной в зрительном зале, наполненном красивыми молодыми мужчинами? Ева подумала о Пикассо и почувствовала, как кровь прихлынула к ее щекам. Он зачаровывал ее. Разумеется, своей известностью, но также и своей бравадой и чувственностью, которая как будто пульсировала в нем, даже когда она видела его издалека. Она не знала никого, кто был бы похож на этого мужчину. И она не могла рассказать Сильветте об их мимолетной встрече. В любом случае, Сильветта бы не поверила ей. Кроме того, такой мужчина, как Пикассо, – пусть даже незнаменитый, – никогда не обратил бы внимания на такую девушку, как она, – по крайней мере, так думала Ева. Надежный и предсказуемый Луи был лучшей партией, на которую она могла рассчитывать.