Роберта Джеллис - Гобелены грез

Хью мгновенно насупился, чувствуя за собой вину перед молодой женою. Действительно, Ратссон был форменным захолустьем — радом, кроме широкой и глубокой реки да крутых, поросших густым лесом холмов, ничего не было. Даже дорога, ведущая из Морпета, заканчивалась в Ратссоне, и дальше на север вели только узкие, почти непроходимые тропки. За те несколько месяцев, которые они провели в поместье с тех пор, как вернулись из Йорка, к ним не забредала с визитом ни единая живая душа, даже странствующие менестрели с их неказистыми дудками и нескладными грубыми песнями не стучались в их ворота. Хью знал, что в Джернейве не переводились гости, в том числе и высокопоставленные, там постоянно мелькали свежие лица, заряжая хозяев кипучей энергией, снабжая последними новостями и сплетнями, скрашивая им серую повседневную жизнь. Увидев, с какой легкостью я непринужденностью Одрис очаровала Ральфа и Тарстена, как естественно она вписалась в его и дядюшкину жизнь, он и предположить не мог, что эта веселая и жизнерадостная женщина не искала, как правило, в Джернейве сторонних развлечений и чаще избегала назойливых визитеров, чем пребывала в их компании. Поэтому он даже после того, как перетащил в покои жены все лучшее, что сумел отыскать не только в имении, но и у окрестных фермеров, стараясь обставить их как можно комфортнее и роскошнее, не смог избавиться от чувства вины перед любимой женщиной, которую вынудил сменить дворец на деревянную хижину, более того, это горькое чувство лишь усугублялось тем, что Одрис никогда и ни на что не жаловалась и, казалось, искренне радовалась своему новому, скромному жилищу.

— Может, ты хочешь вернуться в Джернейв? — спросил он осипшим вдруг голосом, пытаясь проглотить комок, застрявший в горле. — Мне кажется…

— Хью! — воскликнула Одрис, срываясь с кресла и подбегая к мужу, чтобы крепко его обнять. — Я счастлива здесь, очень счастлива, но сейчас ведь начало лета, так хочется побывать на приволье, вдохнуть свежий ветер полной грудью, а я сижу тут и бездельничаю. — Глаза Одрис озорно сверкнули. — И, кроме того, дорогой, ты, боюсь, так истосковался по женской ласке, что за тобой сейчас нужен «глаз да глаз».

Хью не смог удержаться от улыбки. Одрис никогда не была ревнивой, да и не было у нее причины для этого; ему случалось, конечно, согрешить с той или иной прелестницей, когда сердце его было свободным и чувствовалась в том нужда. Но теперь, когда короткое вынужденное воздержание лишь укрепило и возвысило чувства, питаемые им к любимой и законной супруге, он скорее кастрировал бы себя, чем прикоснулся к другой женщине. Кроме того, Одрис находила возможности, пусть и ценой небольшого греха, удовлетворять его мужские потребности. Воспоминание об этом, о том, что Одрис с готовностью и радостью пошла на то, чтобы разделить с ним грех, вновь заставило Хью терзаться угрызениями совести, отступившими было после столь неожиданного заявления супруги, и он начал склоняться к тому, чтобы пересмотреть поспешно, быть может, принятое решение. Вдруг он снова нахмурился.

— Но, Одрис, шутки в сторону, тебе же нельзя ездить верхом — ты все еще исходишь кровью, — сказал он. — И как быть с Эриком? Мы не можем оставить сына, пока ты не подберешь для него надежную кормилицу.

— Оставить Эрика? — недоуменно повторила она. — С какой стати, я об этом и не помышляла. Почему нам нельзя взять его с собой? Я привяжу его к груди, как делают все прочие женщины, так что с кормлением не будет никаких хлопот. Если устану, передам ребенка Фрите, ты же знаешь — на нее можно положиться. А что касается… — она опустила глаза, затем вскинула их, взяла ладони мужа в свои руки и вгляделась в его лицо с мольбой и надеждой. — Если ты согласишься задержаться всего лишь на недельку, а ты, и правда, должен задержаться, чтобы проследить за тем, как скосят траву и сметают в скирды сено, со мной к тому времени все будет в порядке. И я не хочу расставаться с тобой как раз сейчас, когда мы вот-вот сможем, наконец, лечь в одну постель и заняться тем, о чем так долго мечтали.

— Я, конечно, останусь на неделю, — немедленно ответил Хью. — А что касается твоей поездки… ладно, посмотрим.

Одрис улыбнулась, наклонила голову и поцеловала мужа в нос, Хью не удержался и расплылся в счастливой улыбке.

— А почему бы и нет, — думал он. — Если ехать медленно и небольшими перегонами, останавливаясь там, где понравится… А что касается Эрика, его можно оставить в Тревике — оттуда лиги две до Хьюга, и они будут там в безопасности, если я ошибаюсь в чувствах, которые испытывает Лайонел Хьюг по отношению к Кенорну.

Неделя обернулась месяцем, Одрис была неистощимой на выдумки, пытаясь оттянуть отъезд, но и она в конце концов поняла, что Хью не успокоится, пока не узнает что же стряслось с его отцом.

Когда они без особых приключений добрались до Тревика, остановившись по пути на ночевку в Морпете, Одрис ни за что не хотела отпустить мужа одного ехать в Хьюг. Поначалу она грозила, что поедет следом, а Хью знал, что предводительствуемый все тем же Морелем охранный отряд, оставляемый им с нею, настолько преклоняется перед молодой хозяйкой, что с готовностью исполнит все, что она ни прикажет. В конце концов, однако, Хью удалось убедить жену, что ее присутствие рядом с ним лишь увеличит опасность, поскольку может ввести сэра Лайонела в искушение одним махом избавиться от всех наследников лорда Ратссона. Он испугался было, что употребил слишком сильный и недозволенный, быть может, аргумент, когда увидел, как расширились в испуге, наполняясь слезами, глаза жены, но это подействовало. Одрис обреченно вздохнула и разрешила ему ехать, понимая, что он не простит себе, если не проследит ту единственную реальную тропинку, которая вела его к отцу.

По дороге к замку сэра Лайонела Хью решил ограничиться тем, что въедет в крепостные ворота, вызовет хозяина и договорится с ним о встрече на следующий день. Это позволит ему не только оценить отношение сэра Лайонела к приезду недавнего врага, но и успокоить Одрис — в том случае, конечно, если его не только впустят, но и беспрепятственно выпустят. Молодого рыцаря раздражала мучившая его смутная тревога, Хью злился и на себя, и на жену за смятение, которое испытывал, поэтому, подъехав по подъемному мосту, перекинутому через сухой ров, к плотным и крепким воротам, он сбросил шлем, гордо поднял голову и громко выкрикнул свое имя — сэр Хью из Ратссона.

В ответ он услышал громкий, взволнованный возглас:

— Сэр Кенорн, милорд! — и тут же: — Нет, этого не может быть!

Хью вскинулся на стременах, крича:

— Кто зовет сэра Кенорна?! — но никто не отозвался, он не заметил того, кого очень хотел в то мгновение увидеть. Двое латников, открывших ворота, удивленно посмотрели в том же направлении, что и он, лишь после этого обратив к нему озадаченные лица. Хью теперь больше не сомневался, что идет по верному следу, и уже не думал о человеке, окликнувшем его, надеясь, что сумеет заставить сэра Лайонела, силой, если потребуется, удовлетворить его далеко не праздное любопытство.