Лавирль Спенсер - Прощение

Адди продолжала глядеть вниз, слезы повисли на ее ресницах. Ноа сидел, скрестив руки, ничего не понимая.

— Да скажет мне что-нибудь наконец в чем дело! — крикнула Сара, стукнув кулаком по столу.

Все молчали.

Прошло несколько минут, и Роберт произнес извиняющимся тоном:

— Я виноват, Сара. Очень сожалею. Пожалуйста, не надо больше об этом.

— Я не могу согласиться, так же как и ты не согласился бы, если бы в таком тоне шла речь о твоем отце. Что же наш отец сделал?

Роберт протянул руку и сжал плечо Адди.

— Скажи ей, Адди. Скажи и покончим с этим.

Ноа стал подниматься из-за стола.

— Извините, но это, кажется, чисто семейное дело.

Адди схватила его за руку.

— Нет, останься. Если ты собираешься быть нашим родственником, ты должен это услышать тоже.

Ноа оглядел всех. Сару, с недовольным выражением лица глядящую на Адди, Роберта с виноватой миной, поникшую Адди. Он опустился на стул.

Адди облокотилась на стол и взяла в руки чашку. На правой щеке ее застыла слезинка, но она не плакала. Она казалась внешне спокойной и, не глядя ни на кого, изучая узор на своей чашке, начала говорить:

— Когда наша мать покинула дом, отец заставил меня занять ее место… в постели.

Роберт положил руку на ее запястье и надавил на него большим пальцем.

Ноа схватился рукой за подбородок, потом прижал ее к щеке.

Сара смотрела на сестру с открытым ртом.

— Я тебе не верю, — прошептала она. Адди встретилась с ее взглядом.

— Увы, Сара, это правда.

— Но… ведь тебе было тогда всего три года.

— Да, это так, — проговорила Адди с глубокой грустью. — Мне было всего три года, потом четыре, пять, десять, одиннадцать, двенадцать. А когда мне исполнилось шестнадцать, я не смогла больше это выносить, и тогда я убежала.

— Но наш отец был хороший, искренний, богобоязненный человек. Он не мог совершить такой отвратительный поступок.

— Да, он был именно хорошим, искренним, богобоязненным человеком с тобой. Но у него была вторая натура, Сара. А ты видела только ту, которую он хотел тебе показать.

Сара покачала головой, глаза ее были широко раскрыты от ужаса.

— Нет, я бы знала, я бы… да и ты бы…

— Ты хочешь сказать, я бы выдала это как-то? Сначала он вынудил меня дать обещание никому ничего не говорить, а потом мне было слишком стыдно…

— Но как он мог… — Рот Сары широко раскрылся. Казалось, она закричит, позовет на помощь.

— Он делал вид, что утешает меня, потому что я очень тосковала по матери. Он сказал, что это будет наш маленький секрет и я не должна никому ничего говорить. А тебя он заставил поверить в то, что перевел меня в отдельную комнату потому, что я писала в постель. На самом деле он хотел проникать ко мне в комнату незамеченным. А почему, ты думаешь, он не разрешал миссис Смит жить в доме вместе с нами? Потому что она…

— Нет! — вскричала Сара, вскочив. — Я не желаю больше слушать! Ты лжешь! — По лицу ее струились слезы. Глаза были широко раскрыты, лицо страшно побледнело. — Отец не мог такого сделать. Он любил нас и заботился о нас. Ты, ты клевещешь на него, а его больше нет, и он не может защититься.

Она, рыдая, побежала по лестнице наверх.

— Сара! — Ноа побежал за ней, прыгая через две ступеньки. Он услышал ее рыдания и вошел в комнату. Она лежала ничком на кровати в темноте.

— Сара, — нежно позвал он, сев рядом.

— Уходи! — Она извернулась и ударила его, не видя. — Не прикасайся ко мне!

— Сара, извини, я глубоко сожалею… — Он нащупал ее плечо и попытался повернуть ее и обнять.

— Не трогай меня, я сказала! Не трогай, не прикасайся ко мне никогда! — кричала она во весь голос. Он отдернул руку, а она продолжала, уткнувшись в подушку, рыдать так, что тряслась кровать. Он не знал, что делать, но хотел поддержать ее, помочь пройти через это испытание.

— Сара, пожалуйста, разреши мне помочь тебе…

— Мне не нужна твоя помощь, мне ничего не нужно. Только оставь меня в покое.

Ноа смотрел на расплывчатые очертания ее фигуры в темноте и слышал рыдания. Он подошел к окну и глядел в ночь, потрясенный, потерянный и беспомощный. Господи, ее отец, ее отец!.. Он был ей больше чем отец, он был ее воспитатель, пример для подражания. Она не только выучилась у него своей профессии, но восприняла строгие моральные принципы. По крайней мере, так она думала,

«Боже мой, какой опустошенной она себя должна теперь чувствовать!»

Он думал об Адди. Бедная, хорошенькая, обиженная и оскорбленная, простоватая Адди, которая несла в себе все годы эту тайну и оберегала сестру от страшной правды. Она убежала от отца, вступила в жизнь, ведущую к моральной и физической деградации, и он, Ноа, был одним из тех, кто способствовал ее унижению. Как он теперь посмотрит ей в глаза?

А Роберт, который случайно раскрыл ужасную правду?! Роберт, который никогда не обидит ни одно живое существо!

Ноа готов был оставаться здесь в темноте до тех пор, пока все не утихнет и не придет облегчение. Какой настоящий друг будет прятаться, когда приходит беда?

Сара рыдала громче и отчаянней, так что у Ноа буквально переворачивалось все внутри.

Он опять попытался ее успокоить.

— Сара, — начал он, подойдя к кровати, сев рядом с ней и касаясь ее вздрагивающей спины. — Сара, то, что было, уже не изменить.

Она резко приподнялась и закричала:

— Он был мой отец, понимаешь! Он был мой отец, а оказался лжецом, грязным лицемером, животным!

Ноа не знал, что сказать. Он продолжал сидеть на кровати и попытался обнять ее.

— Убирайся! — закричала она. — Оставь меня в покое! Оставь меня в покое!

Ее страстность и безумие ужаснули его. Он стоял рядом с кроватью в полной нерешительности, а она сидела на краю, тело ее поникло и сотрясалось от рыданий.

— Хорошо, хорошо, Сара. Я ухожу. Но я зайду завтра узнать, как ты себя чувствуешь. Ладно?

Она не ответила и продолжала плакать.

— Я люблю тебя, — прошептал он. Она осталась в той же позе, слезы лились из ее глаз. Внизу Адди сидела, тесно прижавшись к Роберту, через плечо которого было перекинуто посудное полотенце. Они тихо разговаривали. Когда Ноа вошел в кухню, они повернулись к нему, руки их были сплетены, как будто они боялись расстаться друг с другом.

Ноа остановился возле них. Все хранили напряженное молчание.

— Она в плохом состоянии, — тихо произнес Ноа.

— Пускай она выплачется, а потом я поднимусь к ней, — предложила Адди.

— Она не дает мне даже прикоснуться к себе.

— Ей нужно побыть одной какое-то время.

Ноа кивнул и продолжал стоять в грустном молчании.

— Адди, я очень, очень сожалею. Прости меня, — сказал он наконец.

— Что ж теперь делать? Мы должны постараться преодолеть это и сделать нашу жизнь счастливой.