Барбара Картленд - Тайная гавань

Грэйния развязала веревки и открыла чемоданы. Позже она отыщет кого-нибудь из прежней женской прислуги, и ей помогут распаковать все как следует. А пока ей просто хотелось найти платье, в котором она бы выглядела наилучшим образом, — впрочем, она сама себе не признавалась в таком желании.

Быстро извлекла из первого же чемодана платье, купленное в Лондоне. Грэйния носила это красивое платье еще в прошлом году, но широкие юбки пока не вышли из моды, а совершенно чистая кружевная косынка фишю лишь слегка помялась за долгую дорогу.

За считанные минуты сбросив с себя одежду, в которой она ехала верхом, Грэйния вымылась. Она ничуть не удивилась, обнаружив большой кувшин с чистой, прохладной водой.

Потом оделась и спустилась вниз, уверенная, что пират ее дожидается.

Она не ошиблась.

Пират сидел на веранде, подвинув стул на солнцепек, и Грэйния поняла, почему у него такая темная кожа: в отличие от лондонских щеголей он не боялся загореть.

Загар ему шел; видимо, из-за бронзового цвета кожи Грэйния была не слишком шокирована его наготой, когда увидела его в постели.

Француз встал при ее появлении, в глазах у него было откровенное восхищение, на губах — улыбка.

Но как отличались выражение его лица, его взгляд от мерзкого разглядывания Родерика Мэй-грина, который смотрел на ее грудь так, словно видел ее обнаженной!

— Позвольте мне сказать, что вы прекрасны и напоминаете фею весны, — учтиво проговорил француз.

— Мне приятно это слышать, — ответила Грэйния.

— Но комплименты вам, вероятно, наскучили и в Лондоне.

— Я получала комплименты, если можно так их назвать, только за свои работы в школе. Ну, может быть, раз или два слышала любезности от джентльменов, которые заезжали за мамой, чтобы проводить ее на бал или в Воксхолл.

— Вы были слишком молоды, чтобы стать светской львицей?

— Вот именно, — ответила Грэйния, — а теперь я, пожалуй, утратила такую возможность навсегда.

— Это вас огорчает?

— Скорее разочаровывает. Мама часто рассказывала о балах и приемах. Мне казалось, я хорошо все это представляю себе, и нередко я мечтала о балах.

— Уверяю вас, что в мире немало куда более привлекательных вещей.

— Тогда вы должны рассказать мне о них, — попросила Грэйния. — Это возместит мне то, что я утратила.

— Возможно, этого-то мне и не следует делать, — загадочно ответил француз.

Грэйния хотела, было попросить у него объяснение, но он не дал ей заговорить:

— Поспешим. Давайте пойдем и посмотрим мой корабль, а то вдруг ваш отец вернется раньше, чем мы предполагаем.

И Грэйния, словно опасаясь, что такое и в самом деле может случиться, быстро спустилась по лестнице с веранды вместе с французом.

Они прошли через запущенный сад, за которым никто не ухаживал после отъезда матери Грейнии и скоро очутились среди сосен.

Достаточно крепкий ветерок слегка раскачивал ветви деревьев, а прямо перед собой Грэйния, наконец, увидела корабль.

Она разглядела кормовую палубу, носовой кубрик и высокие мачты. Паруса были свернуты, но Грэйнии казалось, что развернуть их можно легко и быстро.

И тогда корабль уплывет, а она останется и больше его не увидит.

Судно стояло на якоре у самого конца причала, с берега на палубу был перекинут дощатый трап.

Грэйния и ее спутник прошли по грубо оструганным, неровным доскам причала к трапу, и француз спросил:

— Не боитесь? Вы видите, трап без перил.

— Конечно, нет, — с улыбкой ответила Грэйния.

— Тогда позвольте мне пройти первым и доставьте удовольствие помочь вам подняться на борт.

В тоне его голоса было нечто, смутившее Грейнию.

Он протянул ей руку, она взяла ее и, почувствовав, как дрожат пальцы Бофора, испытала неведомое до сих пор странное ощущение.

Корабль оказался очаровательным — настоящая игрушка.

Палуба выскоблена до блеска, краска везде свежая; матросы возились с какими-то веревками и вроде бы не обратили внимания на пришедших, но Грзйния была уверена, что исподтишка они наблюдают за тем, как она выступает рядом с их капитаном.

Бофор помог ей спуститься по нескольким ступенькам и отворил дверь, которая, как она поняла, вела в каюту.

Солнце проникало в каюту сквозь квадратные окна и бросало живые блики на стены.

Грэйния считала, что на пиратском корабле должны царить грязь и беспорядок. В рассказах, прочитанных ею, капитанская каюта являла собой мрачную берлогу, битком набитую абордажными саблями и пустыми бутылками.

Но эта каюта была такой же, как комната в доме — с удобными креслами и кроватью в углу с четырьмя столбиками и задернутыми занавесками.

В каюте все сияло чистотой и слегка пахло воском и лавандой.

На полу лежал ковер, на креслах — подушки, а на столе стояла ваза с цветами, срезанными, очевидно, в саду возле дома.

Грэйния стояла и оглядывалась, но вдруг заметила, что Бофор смотрит на нее с улыбкой.

— Ну и как? — спросил он.

— Здесь очень красиво и уютно.

— Теперь это мой дом, — сказал он, — а французы любят не только хорошую еду, но и комфорт.

— Но ведь вам постоянно грозит опасность, — заметила Грэйния, — ведь если вас увидят англичане или французы, то постараются убить вас или взять в плен. И тогда все равно убьют.

— Это мне ясно, — ответил он. — Но опасность меня возбуждает. Впрочем, хоть это и покажется вам явным противоречием, я стараюсь не рисковать.

— Тогда почему же… — начала было Грэйния, но спохватилась, что проявляет излишнее любопытство и вмешивается в чужие личные дела.

— Проходите и присаживайтесь, — пригласил француз. — Я хочу, чтобы вы чувствовали себя свободно у меня в каюте, и, когда вас здесь не будет, я стану воображать, что вы еще тут.

Он говорил спокойно, однако Грэйния отчего-то покраснела при этих словах.

Она послушно уселась в одно из кресел, солнечный свет коснулся ее головы и позолотил волосы.

Был ранний час утра, и Грэйния не надела шляпу. Почему-то ей казалось совершенно естественным сидеть вот так в каюте и разговаривать с мужчиной, который был для нее привлекательнее, чем любой из тех, кого она знала в Лондоне.

— Почему вы называете себя Бофором? — помолчав, спросила она, чтобы рассеять возникшую неловкость.

— Потому что это мое имя, — ответил он. — Мне его дали при крещении, и оно кажется мне вполне подходящим прозвищем, поскольку я не могу употреблять свою фамилию.

— Почему?

— Это было бы немыслимо. Во-первых, мои предки перевернулись бы в своих гробах, а во-вторых, я когда-нибудь надеюсь вернуться в свои владения.

— Вы не можете вернуться во Францию, — быстро проговорила Грэйния, вспомнив о революции.