Полина Федорова - Прекрасная шантажистка

— Уж не сама ли легчайшая Психея поджидает меня во тьме ночи? — пророкотал над ней голос Сергея.

— Отпустите меня! — зашипела Полина, изо всех сил пытаясь вывернуться из стального кольца его рук. — Вы... вы... — Она судорожно перебирала в уме все известные ей оскорбительные слова, но ни одно из них не могло в достаточной мере выразить ее негодования.

— Ш-ш-ш... Ты разбудишь весь дом. Неужели такое милое эфирное создание может быть такой злючкой? Ш-ш-ш... — Сергей приложил свой палец к ее губам, и от этого простого жеста Поля замерла, ощутив теплую, чуть шершавую кожу. Вдруг внезапно ослабли колени, а руки сами собой ухватились за отвороты его сюртука. Она запрокинула голову и только и успела сдавленно прошептать:

— Не надо...

Что было дальше, она потом не могла четко вспомнить: его губы, нежно терзавшие ее и вливавшие сладкую мучительную истому в почти переставшее существовать тело, его руки, скользившие по волосам, плечам, бедрам, тяжелое дыхание, только чье, уже трудно было разобрать... Вдруг сквозь пелену и туман прорвалось чье-то деликатное покашливание:

— Кхе... кхе... Ваше сиятельство...

Они замерли. Сергей мучительно перевел дух и ответил почти обыденным тоном:

— Чего тебе, Никита.

— Вы вернулись? — робко прозвучало в отдалении.

— По-моему, это очевидно. Пошел вон.

Звук захлопнувшейся двери был ему ответом.

— Дьявол! — пробормотал Сергей, уставившись на Полину с таким изумлением, как будто только что очнулся от долгого сна. — Что мы делаем?

— Это что выделаете! — слабо возразила Поля.

— Примите мои извинения, Полина Львовна, — чуть холодновато, но учтиво ответил Сергей. — Но впредь не разгуливайте в неглиже по дому, у мужчин нервы не стальные. Или вы решили в охоте на женихов попрактиковаться? — сорвавшись с вежливого тона, подпустил он шпильку.

— Мерзавец! — полыхнула на него глазами Полина и стремглав бросилась в свою комнату. Ей вслед прозвучало насмешливое:

— А мне показалось, что вам понравилось...

8

Ежели вы желаете отдохнуть от трудов праведных или надобно вам подумать о чем сокровенном — ступайте на Пресненские пруды. Здесь, в тени вековых дерев, питаемых прохладною влагою, вы найдете и отдохновение, и покой, и мысли ваши потекут плавно и совершенно отлично, нежели бы вы находились на любой другой из московских улиц. В прудах тонут ненужные звуки, дышится легко, и вы чувствуете себя частицей всего, что вас окружает.

Особенно хороши пруды вечерами, когда закатное солнце золотит верхушки деревьев, и Воробьевы горы за Девичьим монастырем в ореоле умирающих лучей навевают некую священную благодать. Однако у молодого человека приятной наружности, спустившегося с моста и неторопливо шагающего по бережку первого пруда, мысли в голове были отнюдь не благостные. Одет он был в статское платье, но даже неопытный глаз мог различить в нем военного — либо находящегося в отпуску, либо совсем недавно вышедшего в отставку.

Дойдя до середины пруда, он опустился на скамейку и уставился невидящим взором на зеркало водной глади.

Восемь миллионов! В такую сумму оценивали знающие люди состояние графа Лопухина. Богаче его были разве что Всеволожские. И если завещание будет дописано, все достанется этой Сеславиной, выскочившей невесть откуда, как чертик из заморской табакерки. Несправедливо. Он воевал, был ранен, он — кавалер двух орденов, а тут нате вам: какая-то полунищая девица из глухомани получит все.

А Сергей... Он всегда был любимчиком Фортуны. С самого рождения. Ну почему именно ему повезло родиться в одной из самых богатых и знатных семей России? Единственным, чтоб тебя, наследником. Этому баловню судьбы в приживалах никогда бывать не приходилось, а ты стисни зубы и угождай капризам выжившего из ума старикашки. Да и красив, дьявол. Стоит ему лишь бровью повести, как дамы тотчас млеют. Даже французские пули-дуры облетали его стороной, берегли. Смел, конечно, хладнокровен. Но ведь и Кандид пулям тоже не кланялся.

Интересно, что связывает Адониса со старшей Сеславиной? Впрочем, и так все понятно. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не заметить, что между этими двумя есть незримая связь. Вроде и не смотрят друг на друга, и почти не разговаривают, а искры вокруг них так и сыплют. А это хуже, нежели отношения дружеские, коим, дабы перейти в отношения любовные, надобно время. Тут бывает все очень быстро, и ежели оба поймут, что под неприязнью тлеет любовь, как раскаленная лава под тонким слоем пепла, — жди скорой свадьбы. А миллионы графа сделают тебе, Кандид, ручкой. И не надо тогда обольщаться, что можно будет скомпрометировать Сеславину в глазах дядюшки. За Сергеем она, как за каменной стеной. Да и дядюшка почтет за честь породниться с Всеволожскими. Нет, без душегубства, верно, не обойтись. Хорошо, что не в одиночку этот грех на душу взять придется.

Молодой человек вздохнул, зябко повел плечами.

«Уж лучше б ты, Адонис, утонул тогда, в тринадцатом, — с тоской подумал он. — Если бы не лошадь бедного корнета Сушкова, тебе ни за что бы ни выплыть. Но Фортуна, как любящая тетушка, не оставила тебя своими попечениями. Вынесла лошадка почти бездыханного к берегу Эльбы, а потом, уже на мелководье, подобрали французы, и один из офицеров отдал тебе свою шинель, чтобы ты не подхватил лихорадку. А ты и не думал этого делать, избежал даже легкой простуды, и через день опять был бодр и весел, несмотря на плен...»

Кандиду вспомнилось, как они отмечали Новый 1814-й год. Их, офицеров из отрядов генерала Сакена и полковника Фигнера, французы держали в каземате крепости Виттемберг — большом подземелье с массивными каменными сводами. Здесь встретились они со своим другом и товарищем по полку Иваном Таубергом, которого считали пропавшим без вести. Оказалось, что он был контужен в бою под Клоратом, тогда, в начале сентября, и попал в плен. Прошло почти три месяца с тех пор, как он сидит в этом подземелье. Конечно же, Тауберг был рад этой нежданной встрече не меньше друзей. У него нашлась бутылка вина, выменянная у какого-то поляка на часы, и они отметили Новый год в полном составе прежней своей компании: Тевтон-Тауберг, Адонис-Всеволожский, Пан и он, Кандид. Адонис был уверен в скорейшем освобождении, он же, Кандид, по сему поводу резко бонмотировал, был настроен желчно. И они поспорили так, что вынужден был вмешаться всегда невозмутимый Тевтон. Но всего досаднее, что Всеволожский оказался прав: уже к четырем часам утра первого дня нового года пруссаки взяли крепость и открыли ее казематы...

Теперь же Кандид был буквально пропитан чувством, которое всегда презирал в других — черной, тяжелой завистью, обжигавшей душу и отравлявшей ум. В нем будто поселился другой человек, циничный и беспощадный, толкавший на неприглядные поступки и отсекавший сомнения. Тот, другой, рос, появившись однажды, с каждым днем становился все сильнее, и вскоре завладел почти всем существом Кандида. Приход сюда, на Пресненские пруды был последней попыткой сопротивления этому новому человеку. Увы, она оказалась неудачной.