Роберт Чемберс - Послание из тьмы

– Да, судя по всему, Гамалиил здесь ошибся, – не моргнув глазом, признал Браун-Смит.

– Ошибся, значит? – скептическим тоном повторил Ледоу. – Но тогда он мог точно так же ошибиться и с Февдой. Так что его оговорка ничего не доказывает.

– Нет, вовсе не так же! – с непривычной горячностью воскликнул библиотекарь. – В случае с Февдой почтенный равви вообще не ошибся. Он рассказал именно так, как было. И не его вина, что автор «Деяний» забыл изменить имя реального персонажа на вымышленного Иоанна Крестителя.

– Ах, вымышленного?

– Разумеется.

– А Иуда Галилеянин – тоже вымышленный?

– Нет.

– Тогда как же…

Инспектор прервался на полуслове, когда прямо перед его лицом мелькнуло крыло Сангумы. Испуганный громкими голосами сычик вылетел в окно. Но через мгновение уже снова уселся на подоконнике, настороженно поглядывая на спорщиков, словно размывал, можно ли уже возвращаться в комнату или пока не стоит.

Друзьям поневоле пришлось сбавить жáру и продолжать разговор уже более спокойным тоном.

– Видите ли, в чем дело, Чарльз. Почтенный Гамалиил действительно мог перепутать Иуду Галилеянина с его же собственными сыновьями. Судя по всему, они, как и отец, не ладили с властями. И тот же Флавий сообщает о том, что их распяли на крестах по приказу наместника Тиберия Александра. То есть между сорок шестым и сорок восьмым годом – после Февды, прошу заметить.

Инспектор молча выслушал его и принялся в задумчивости расхаживать по комнате.

– Стало быть, – произнес он после длительной паузы, – на самом деле вся евангельская история произошла лет на пятнадцать позже?

– Не совсем так, – ответил Браун-Смит. – На пятнадцать лет позже произошли события, которые легли в основу евангельской легенды.

– Но кому и зачем понадобилось заменять реальную историю вымышленной? – спросил Ледоу. – У вас есть какое-то объяснение?

– У меня – нет, – внезапно погрустневшим голосом произнес Браун-Смит. – Но, если позволите, я прочту вам, что думает об этом наш приятель мсье Таксиль. Помните, я вам говорил, что последние страницы его книги заслуживают внимания? Но затем наш спор ушел в другую сторону, и вы так и не дочитали. И совершенно напрасно. Там автор пытается ответить именно на эти вопросы.

– Сделайте одолжение, – согласился инспектор, снова усаживаясь на стул. – И если можно – сразу по-английски. Иначе я могу не уловить нюансов, и вам же потом придется еще раз мне объяснять.

– Чего не сделаешь в память о колючках, которые вы когда-то вытаскивали из моей героической плоти, – вздохнул бывший скаут и снова раскрыл книгу, из-за которой и завязалась вся эта дискуссия. – Слушайте: «Однако секта Иуды Галилеянина продолжала существовать как тайное общество со своими религиозными наставниками. Под руководством Менахема, сына основоположника секты, а также его родича Елеазара иудаиты, или зелоты, ревнители веры, начиная с шестьдесят четвертого года развивают бешеную активность. Они захватывают Иерусалимский храм, крепость Антония, весь верхний город и укрепленный дворец Ирода, устраивают римлянам настоящую резню и заставляют отступить военачальника римской армии Цестия Галла. Разгромив его армию, они поднимают затем восстание по всей Палестине, убивая повсюду своих соотечественников, придерживавшихся более умеренных взглядов. Все это привело в конце концов к появлению в Палестине Веспасиана во главе шестидесятитысячной армии…»

Временами он останавливался и беззвучно шевелил губами, то ли переводя в уме трудные фрагменты текста, то ли решая, что из него можно упустить.

– «В течение всей осады города Давидова между осажденными шли яростные споры. Затем начался страшный голод, из-за которого многие сходили с ума.

Рассказывают о неком простолюдине по имени Иисус, который ходил по городу и громко осуждал раздоры между вождями восставших. «Горе вам! – кричал он. – Горе всем нам! Горе Иерусалиму! Горе мне!» Однажды, когда он выкрикивал свои мрачные пророчества с городской стены, его убило камнем, выброшенным римской катапультой. Иудео-христиане тут же провозгласили его мучеником и пророком…

После разрушения Иерусалима уцелевшие жители стали рабами, поэтому первые христиане появились именно среди рабов. Они вели тайную религиозную пропаганду, собирались тайком в катакомбах, привлекая на свою сторону рабов-язычников идеей грядущего освобождения. И вполне вероятно, что именно иудаиты для своей тайной пропаганды придумали те самые братские вечера, которые превратились позднее в таинство евхаристического причастия, и что именно тогда возникли в их среде противоречивые смутные легенды, в которых смешались и перепутались воспоминания об Иоанне и Симоне, об Иуде и Иисусе».

Поначалу инспектор слушал друга с напряженным вниманием, подавшись всем телам вперед. Но с каждым мгновением его поза становилась все более расслабленной, взгляд – рассеянным, а улыбка – снисходительной.

– Я вижу, мне не удалось вас впечатлить, Чарльз, – немного разочарованно заметил Браун-Смит.

– После всего услышанного ранее – да, не очень, – согласился Ледоу. – Хотя идея довольно красивая, по-французски изящная, но слишком легковесная для нас, островитян. Я даже готов поверить, что древние христиане назвали своего бога в честь городского сумасшедшего. Пусть так. Но чтобы они смирились с тем, что сочинители этой истории втоптали в грязь имя их настоящего учителя, превратив его в предателя, – нет, это совершенно неправдоподобно. Мой дорогой Грегори, у вас с мсье Таксилем богатая фантазия, но что-то вы здесь недодумали. Пожалуй, я загляну к вам на той недельке, – добавил он с ехидной усмешкой, пытаясь одним этим выпадом отыграться за все уколы, пропущенные за вечер. – И тогда вы расскажете мне что-нибудь более убедительное.

Инспектор поднялся со стула, явно собираясь попрощаться с другом.

– Не торопитесь, Чарльз, – остановил его библиотекарь. – Вы ведь так и не выполнили мою просьбу.

– Какую?

– Я просил вас помочь разобраться со свидетельством Флавия, – с мягкой улыбкой напомнил Браун-Смит.

– Да? – пожал плечами инспектор. – А мне показалось, что мы уже все решили: в первой своей книге Флавий не упоминает о Христе, потому что сам ничего о нем не слышал. Хотя после распятия якобы прошло больше сорока лет. А через двадцать лет ему кто-то уже рассказал эту историю. Приходится сделать вывод, что ее придумали как раз в период между датами написания этих двух книг.

– Не спорю, – согласился библиотекарь, подманивая к себе сычика банкой с мучными червями. – Но ведь Флавий не мог этого не понимать.

– Не мог.