Брайан Ламли - Голос мертвых

— Ты права," — ответил я. — Нас нельзя назвать... незнакомыми. Мы действительно видели одни и те же сны.

— У вас есть огромные шрамы, — сказала она, — вот здесь — на руке и вот здесь — на боку. — И когда она коснулась меня, даже я — Ференци! — не смог сдержать дрожь.

— А у тебя, — в свою очередь сказал ей я, — посередине спины есть маленькая красная родинка, похожая на каплю крови.

В моей комнате возле огромного камина, в котором ярко пылал огонь, стояло каменное корыто для мытья. Над огнем висел котел с горячей водой, пар от которого смешивался с дымом и уходил в трубу. Она подошла к треноге и повернула специальное приспособление, чтобы вода полилась в корыто. Она знала, как это сделать, ибо видела это во сне.

— После путешествия я нечиста, — объяснила она мне, — и кожа моя загрубела от холода и снега.

Она разделась, и я вымыл ее, потом она вымыла меня.

— Ну а теперь, — с усмешкой обратился я к ней, — как насчет интимных предсказаний? — Я уже хотел было войти в нее, но она вдруг остановила меня, прошептав:

— Наши общие сны не принимали в расчет мою неопытность и невинность. Мой отец сказал правду, господин. Будущее неумолимо приближается, но пока я все еще девственница.

— Ax, — со сладострастным стоном прошептал я ей в ответ, тем временем осторожно продвигаясь в ее лоно, — кто из нас не был когда-то невинным!

О, как вскипела тут страсть жившего во мне вампира, но я заставил его отступить и любил ее только как мужчина, как человек. Поступи я иначе, ее первый опыт в любви мог стать для нее последним...

Теперь позволь мне объяснить, что же все-таки произошло.

Из праздного ли любопытства или по каким-то иным причинам в своих снах я отыскал Марилену — я был совершенно ею очарован и соблазнил, обольстил ее. Точнее, наверное, сказать — мы соблазнили друг друга.

Но, спросишь ты, как же могла она, будучи по сути еще невинным ребенком, обольстить меня? И я отвечу тебе: потому что сны не представляют собой опасности. Что бы ни случилось во сне, когда просыпаешься, все остается по-старому. Она могла воплотить все свои сексуальные фантазии, не опасаясь последствий этого воплощения. Ты можешь также спросить меня, каким же образом я, Фаэтор Ференци, даже во сне, мог стать кем-либо еще, кроме как Вамфиром? Но еще задолго до того, как я превратился в вампира, я умел мечтать и видеть сны. Когда-то я был обыкновенным человеком! То, что волновало меня в юности, по-прежнему продолжало время от времени беспокоить меня в моих снах. Старые страхи, чувства, эмоции, страсти и желания...

Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду: все мы знаем, что, даже когда тот или иной наш опыт, то или иное событие в реальном мире теряет свою новизну, утрачивает свое значение, в своих снах мы по-прежнему можем вспоминать о них и заново переживать с неменьшим, чем прежде, волнением и возбуждением. В своих снах я, например, имел обыкновение вспоминать момент своего перерождения, ту минуту, когда я от своего отца получил яйцо и превратился в вампира. Да-а-а... такие сны по-прежнему наводят на меня ужас! Но в холодном свете дня все эти страхи куда-то уходят, забываются, исчезают в тумане прошлого, и я вновь перестаю быть неопытным юнцом и становлюсь Ференци. — Соединение наших с Мариленой снов не было, однако, случайным — я ее искал и, в конце концов, нашел. И однажды проникнув в ее сны, я уже мечтал — как мечтал бы об этом любой мужчина на моем месте — увидеть и познать ее во плоти. Еще раз повторяю: это не были обычные сны. Я обладал возможностями вампира, а она была провидицей. А такого рода дар близок к телепатии. Мы в действительности проникали в сны друг друга, а потому имели возможность взаимно познать наши тела.

Обмен нежностями и ласками, а потом и неистовые любовные игры происходили в ином мире — мысленном, а потому отсутствовала необходимость избегать чего-либо, от чего-то отказываться. Таким образом, когда мы наконец встретились, мы чувствовали себя давними любовниками. Однако при всем этом Марилена по-прежнему оставалась девственницей, ее тела реально не коснулся ни один мужчина... во всяком случае — пока. Следует учесть, однако, что я все это понимал, а она — нет. Она считала, что смогла увидеть будущее только благодаря собственному дару без какого бы то ни было вмешательства извне. Она даже не подозревала, что в ее снах ею руководил я, пользуясь своей способностью к внушению, даром обольщения, свойственным вампирам, и... и еще многими своими талантами, издавна присущими мне... Она всего лишь воображала, что мы и в самом деле любовники. Кто знает, возможно, мы действительно стали бы ими. Но я был не настолько глуп, чтобы объяснять ей все это и разрушать ее иллюзии.

Тебе, вероятно, может прийти в голову вопрос: как же могла эта прекрасная юная девушка, свежая и гладкая, как яблочко, обладающая здравым умом и великолепным телом, приходить в возбуждение и получать удовлетворение от такого древнего бессмертного существа, как я, всего покрытого шрамами, жестокого, обладающего необузданным нравом и вселяющего во всех ужас. Я был бы удивлен, случись иначе и не приди такая мысль тебе в голову. Но потом ты, скорее всего, вспомнишь о гипнотическом даре, которым обладают Вамфири, и решишь, что нашел ответ, раскрыл эту тайну, подумаешь: “Она против своей воли стала игрушкой в его руках”. Что ж, не стану отрицать: до Марилены все именно так и происходило. Но только не с ней!

Начну с того, что я был не столь страшен, как может показаться. Как на любого Вамфира, прожитые столетия внешне не оказали на меня влияния. Они отражались разве что только в моих глазах. Поверь, мне не требовалось никаких усилий, чтобы предстать старым или молодым. Естественно, что перед Мариленой я всегда оставался молодым, мне нельзя было дать больше сорока лет. Даже не будучи Вамфиром, я всегда оставался высоким и сильным, и, кроме того, обладал веками накопленной мудростью, острым умом, способностью очаровывать и умением быть безрассудным, когда это требовалось. Шрамы? О да, их у меня было великое множество! Но я сохранял эти отметины тщеславия, ибо мне доставляло удовольствие гордиться следами прежних битв, а кроме того, они напоминали мне о том, кто нанес мне большинство из столь ужасных ран. Я вполне мог заставить своего вампира навсегда избавить меня от них, но не хотел этого делать, пока Тибор был еще жив. Нет, я сохранял эти шрамы как напоминание о нем, как стимул, укреплявший мою жажду мести, не позволявший ослабевать моей ненависти.

Если ты все еще сомневаешься в моей былой привлекательности, вспомни, каким увидел меня Ладислав Гирешци в ту ночь, когда ему пришлось отрубить мне голову. Вспомни, как он меня описал. Теперь видишь? Каким бы древним я ни был, я по-прежнему оставался настоящим мужчиной. Извини, что хвастаю, но вампиры всегда были тщеславны.