Жан Рэ - Город великого страха

Сержант Лэммл обошел магазин, вернулся с биноклем в руках и сообщил:

– Он валялся у витрины.

– Дорогая вещь, – вставил Триггс. – Удивительно, что он его бросил.

– Там же валялось и это, – продолжал сержант, протянув ему солнечную дразнилку.

Мистер Триггс осмотрел крохотный аппарат и в раздумье покачал головой.

– Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, каким целям служит эта вещь, – назидательно произнес он. Грегори Кобвел забавлялся, посылая солнечные зайчики в глаза прохожим. Черт подери!.. Бедняга даже до меня добрался вчера во второй половине дня.

– Несчастное взрослое дитя! – громко произнес мистер Чедберн.

– И все же у него не все были дома, – с горечью сказала миссис Чиснатт. – Вы только подумайте, он выбрал себе эту грошовую куклу вместо настоящего божьего создания, ведущего праведную жизнь и имеющего незапятнанную репутацию.

– Вскрытие покажет, – решительно подвел итог дискуссии доктор Купер.

В заключении говорилось о естественной смерти, наступившей от эмболии.

Двенадцать честных и лояльных граждан, члены жюри, собрались в красивейшей зале ратуши и вынесли свой вердикт, а потом угощались за счет муниципалитета портвейном и печеньем.

Дело Грегори Кобвела было закрыто.

В тот же вечер Сигма Триггс и Эбенезер Дув с удобством разместились в уютных креслах перед громадными бокалами с холодным пуншем и раскурили свои трубки.

– Теперь мой черед рассказывать истории, – начал Сигма Триггс и в мельчайших деталях пересказал трагические события, благодаря которым он несколько часов исполнял обязанности почетного констебля.

– Подумайте только, этот толстый разиня Лэммл слышал его крик «Галантин!» Смешно. Почему студень, а не окорок или сосиска?

Мистер Дув извлек изо рта трубку и начертал его в воздухе некие кабалистические знаки.

– Кобвел учился на архитектора, мечтал об известности и обладал обширными познаниями в мифологии.

– И какова же роль этой мифологии – Боже, до чего трудное слово – во всей случившейся истории? – осведомился Сигма Триггс.

– Он крикнул не Галантин, а Галатея, – заявил мистер Дув.

– Галатея? Не знаю такой…

– Так звали статую, в которую боги вдохнули жизнь.

– Статуя, которая ожила… – медленно пробормотал мистер Триггс. Он больше не смеялся.

– Итак, мой дорогой Триггс, историю придется рассказывать мне. – Старый каллиграф отпил добрый глоток пунша и щелчком сбил пепел с трубки. – Во времена античных богов жил на острове Кипр молодой талантливый скульптор по имени Пигмалион…

IV

ЧАЕПИТИЕ У СЕСТЕР ПАМКИНС

Над галантерейным магазином сестер Памкинс имелась вывеска «У королевы Анны» – деревянное панно, на котором красовался лик дамы со старинной прической на английский манер, и в даме этой совершенно не замечалось сходства с книжными изображениями Анны Стюарт и Анны Киевской. Даже искушенный знаток геральдики с трудом объяснил бы присутствие орленка без клюва и лап в углу картины, а тем, кто проявил бы излишнее любопытство, сестры Памкинс ответили бы, что вывеска уже находилась на своем месте, когда они купили торговлю у предыдущего владельца.

Три сестры Памкинс, жеманные дамы с желтым цветом лица, всегда одетые в строгие платья из сюра, расшитого стеклярусом, пользовались солидной репутацией и считались богатыми. Их дела процветали.

В тот вторник величественная Патриция, старшая из сестер, подбирала разноцветные шелка для вышивок миссис Пилкартер, которую пригласили на традиционное чаепитие.

– Уокер! – позвала она. – Уокер… Где же носит черт эту тупую девицу, коли она не отвечает на мой зов?

Служанка, молоденькая бледная девушка с голубыми глазами, звалась Молли Снагг, но мисс Памкинс, беря ее в услужение, нарекла Молли Уокер, с тем чтобы к ней, как в знатных домах, обращались по фамилии.

Молли Снагг явилась без спешки, вытирая руки передником.

– Уокер, – строго произнесла мисс Патриция, – я вам запретила носить в доме эту мятую шляпку после вручения вам кружевного чепца.

– Вручения! А стоимость его из моего жалованья вычли. Я могла бы обойтись и без чепца, – возразила Молли.

– Молчать! – гневно воскликнула хозяйка. – Я не потерплю никаких возражений. Вы помните, что сегодня вторник?

– А как же, у меня на кухне тоже висит календарь, ответила Молли.

– Ну раз вы уж такая ученая, то должны знать, сегодня на наше чаепитие явятся наши приятельницы.

– Что им подать?

– Савойское печенье, по три – штучки на человека, фунт фламандского медового пирога с пряностями, баночку абрикосового джема и вазочку апельсинового мармелада с леденцовым сахаром. Поставьте на стол графинчик с вишневым бренди и бутылочку мятного эликсира. Затем наши гостьи, а также уважаемый мистер Дув отужинают.

– Осталось холодное седло барашка, горчичный салат из селедки и молок, шотландский сыр и мягкий хлеб, перечислила Молли.

Мисс Патриция на мгновение задумалась.

– Постойте, Уокер! Сходите-ка, пожалуй, к Фримантлу и купите голубиного паштета.

– Неужели? – переспросила служанка.

– Неужели, моя дорогая! И оставьте этот наглый тон, который не приличествует людям вашего положения. Накрывая на стол, не забудьте поставить еще один прибор. Мы пригласили к ужину почтенного мистера Сиднея Теренса Триггса.

– Боже! – воскликнула служанка. – Детектива из Лондона!

– И не забудьте, Уокер, поставить красное велюровое кресло слева от камина для леди Хоннибингл.

– Где уж забыть!

Это было святейшей традицией дома в дни приемов. Уютное кресло из утрехтского велюра ставилось рядом с каминной решеткой независимо от того, разжигался или не разжигался огонь в очаге, но оно всегда оставалось пустым.

Молли Снагг ни разу не довелось лицезреть леди Хоннибингл, но люди, приходившие на чаепития сестер Памкинс, не переставали говорить о ней.

Служанка, которая прибыла из Кингстона три года тому назад, не могла не осведомиться о столь высокопоставленной персоне.

Аптекарь Пайкрофт таинственно ухмыльнулся и ответил, что сия знатная дама иногда пользуется его услугами, но не мог или не хотел сказать, где она живет.

Мясник Фримантл, человек грубый и неприветливый, пробормотал:

– А, леди Хоннибингл! Оставьте меня в покое, это не мое дело. Спросите у своих хозяек. Им-то известно больше, чем мне. А весельчак Ревинус рассмеялся ей прямо в лицо.

– Я ей не продал и крошки сухарика, моя милая. Но, если вас раздирает любопытство, могу вам сообщить, что во времена моей молодости в веселом квартале Уоппинг проживала некая Хоннибингл. Правда, она была не леди, а торговала вразнос устрицами и маринованной семгой. Быть может, речь идет о ней или об одной из ее семерых сестер.