Фотина Морозова - Заглохший пруд

— Как мне благодарить вас, добрые хозяева?

— Не величай нас добрыми и не благодари. Ты держишь в руках оружие богов и в придачу к нему принимаешь на свои плечи знание, которое способны снести только боги. А теперь поднимайся к себе на поверхность великой кожи и делай то, ради чего ты спустился к нам. И посмотрим, захочешь ли ты еще благодарить нас, когда предназначенное свершится!

Выскочив из корзины, что исправно подняла его наверх, Хлорриди оседлал своего коня, который уже соскучился ожидать хозяина, и поскакал через лес, который больше не чинил ему препятствий и превратился в обычный лес — подобный всем лесам, которые мы встречаем.

Прошло совсем немного времени, и Хлорриди прославил среди всех соплеменников имя своего рода и свое собственное имя. О той, самой первой победе над врагом, чуть не уничтожившим его, уже и не вспоминали: так много на его счету стало сражений несравненно более славных; а военной добычи он захватил столько, что хватило бы оплатить еще не один меч. В жены он взял дочь одного из побежденных вождей, равную ему по крови красавицу, и та родила ему сыновей, способных достойно наследовать отцу.

Хлорриди был приучен не выдавать свои чувства. Да и кому есть дело до того, что происходит в душе у победителя?

Никто из восхвалявших его не знал, что каждый раз, когда Хлорриди берется за свой непобедимый меч, зрение его раздваивается: он видит соперника, которого должен одолеть — и вместе с тем, словно радужный туман, видит отдаленное будущее, где прочно забыты род его соперника и его род, где обитают люди, которые одеваются, разговаривают, выглядят по-другому, которые поклоняются не простым, привычным для него богам, а чему-то иному, смутно пугающему. Видит он и участь своего соперника — кости, присыпанные горсточкой праха, — и собственную, равную той, участь, от которой, будь ты победитель или побежденный, никому не уйти. И видит, насколько бессмысленно то, за что он должен сражаться, и хочет иногда остановить удар меча — но изделие гномов знает свое дело, ради которого оно пущено в наземный мир.

Ни жене, ни детям не рассказал об этом Хлорриди, но кому-то все-таки поведал — иначе откуда бы это дошло до нас?

Сперва Хлорриди думал, что может победить прозрение своими победами — и часто пускал в дело свой меч. Потом был период, когда, угнетенный тоской, он избегал битв, а меч в ножнах одиноко поблескивал на стене. После — окончилась даже тоска. Все чаще Хлорриди без нужды обнажал меч и пытался прочитать надпись, нанесенную на его полотне знаками орнамента, а когда ложился спать, клал его на постель между собой и женой, и ночи напролет меч нашептывал хозяину что-то, чего не могли слышать другие.

И снова однажды утром показался Хлорриди на тропе, ведущей в заповедный лес — только стояло лето, а не осень, и приветливые деревья склонялись к нему зелеными ветвями. Вот и зеркальный склон крутой горы. Только место у ее подножия, где некогда Хлорриди пытался докопаться до земных недр, давно затянулось, как царапина.

— Возьмите обратно свой подарок, гномы! Все, что взято из земли, в землю возвращается.

Сказав это, Хлорриди вкопал в землю рукоятку меча и бросился грудью на острие.

Кости его, со временем высвободясь из сгнившей плоти, остались лежать там, где лежал труп — не в обычае гномов хоронить покойников, — и служили, должно быть, предостережением тем, кто еще приходил просить о помощи владельцев подземных кладовых. А куда девался меч? Этого никто не может сказать.

Из этой истории ты должен уяснить, Клаус, насколько опасно принимать в подарок предметы, сделанные гномами. И лучше бы тебе держаться подальше от этих существ. Ну, а мы, взрослые, пожалуй, потолкуем с твоим гномом, когда он явится в следующий раз.

— Чем же тебя так поразили эти истории, что ты желаешь раззнакомиться со мной?

Вопреки запрету отца, Клаус все-таки увиделся с Фердинандом; стоило ему по-настоящему пожелать, гном оказался тут как тут. Выслушав мальчика, он задал ему этот вопрос.

— Я? Я — не желаю! Но мои родители, взрослые, и я им верю… везде говорится о том, как гномы причиняли вред людям. Но, может быть, это выдумки?

— Нет, не думаю: что-то наподобие того действительно случалось. Но задумался ли ты, как ведут себя люди в описанных историях? Франца доводит до беды жадность и стремление взять то, что ему не принадлежит… да-да, не спорь: ведь ему было прямо сказано, что золотой след ведет в сокровищницу короля гномов! Хлорриди привела в гору месть, и он тоже получил по заслугам: горные кузнецы его предупреждали, что меч — не простое оружие. В конце концов, мы, гномы, не в состоянии причинить человеку и половины того вреда, который он причиняет себе сам.

— Что-что?

— Нет, я просто хотел сказать, что и Франц, и Хлорриди — оба были наказаны справедливо.

— А как же их жены и дети?

— О них им следовало подумать раньше.

— Ты, наверное, прав, но от твоих слов становится не по себе. Всю свою сознательную жизнь я мечтал о необычайных существах и приключениях, которых не бывает в нашей деревне; и вот выясняется, что необычайное слишком чуждо, а приключения слишком страшны, чтобы я был в силах это вынести. А если я совершу что-нибудь, с вашей точки зрения, нехорошее, не попаду ли и я в стеклянную бутылку, в подземелье или куда-нибудь поглубже того? Уж лучше мне последовать матушкиному совету и держаться подальше от гномов!

— Поверь мне, это было бы крайне прискорбно — и для всех нас, и для тебя самого. Не делай поспешных выводов.

— Ты сам говорил, что теплота человеческих чувств для гнома непонятна — поэтому вы с легкостью совершаете поступки, которые нам кажутся жестокими.

— И опять я призываю тебя — не торопись. Лучше послушай еще одну историю, в которой как раз и повествуется о том, как может гном полюбить человека.

Речь пойдет об одной принцессе, которая занозила ногу, когда пошла гулять босиком — в те времена, о которых говорится, Клаус, принцессы часто бегали босиком, и случалось им самим стирать белье, и своими белыми ручками они не гнушались, подобно мастерицам-золотошвейкам, украшать вышивкой покровы и скатерти, что в нынешние времена редко с ними случается. Но, несмотря на то, что принцесса надевала обувь — кожаные красные сапожки — только при гостях, она все же была принцессой. Были у нее два брата-короля, правившие вместе — потому что королевство было невелико, и если делить его, вообще ничего не осталось бы; звали их, кажется, Фридрих и Гунтер. А как звали принцессу на вашем языке, не могу сказать — не знаю; в те времена женщины считались столь малоценными существами, что имена их запечатлевались только в том случае, если женщине доводилось стать героиней или злодейкой, или тем и другим сразу. А наша девушка была тихой и совсем не стремилась к власти, и если бы не ее кровь, люди не обращали бы на нее особенного внимания.