Джон Харвуд - Призрак автора

Последний комплект букв незаметно сгруппировался в МИСС ХАВИШАМ.

Я едва не расхохотался. Великие надежды, ничего не скажешь. Наследство в два миллиона фунтов, благосклонность мисс Хамиш-Хавишам? Такая догадка может родиться только в подсознании.

Как и «Мисс Джессел»? И ночной шепот?

Нет, это был сон.

Но откуда он — шепот во сне — знал про Джерарда Хью Монфора, младенца? Эта мысль повергла меня в глубокий шок.

Совпадение. Мой запрос в архиве просто воплотился во сне, и никак иначе.

«Ты видел царапины в шкафу. Ты и сам все знаешь», — шептал голос. Но я не знал. Я поднял взгляд на галерею. Хотя в комнате было еще светло, на верхнем ярусе уже сгущались тени.

Оставалась еще одна возможность. Если абстрагироваться от привидений и галлюцинаций. Мисс Хавишам. Хамиш. Нелепо, конечно. Но, по крайней мере, эта нелепость казалась рациональной, в отличие от блуждающих в подсознании мыслей, оставляющих послания на листке бумаги.

Я попытался рассуждать логически: она вполне могла солгать насчет своего приступа. У нее был доступ к ключам. Она знала дом. Могла видеть черную нитку. И у нее, как единственной наследницы по завещанию Энн Хадерли, был даже мотив для убийства.

Все равно нелепо. Даже если отбросить в сторону все прочие материи, она по истечении семи лет могла объявить Энн официально умершей, вступить в права владения имуществом и либо переехать в Феррьерз-Клоуз, либо продать его.

Возможно, если только она не опасалась, что тем самым спровоцирует интерес к новому расследованию обстоятельств исчезновения Энн. И оно потребует более тщательного осмотра дома и его территории.

Которые мисс Хамиш содержала в полном запустении на протяжении пятидесяти лет.

Все равно нелепо, потому что, если бы мисс Хамиш убила Энн, она бы никогда не ответила на мое объявление. И уж тем более не дала бы мне ключей от дома. К тому же мисс Хамиш не смогла бы ответить на мой второй вопрос, как и прошептать те слова, ведь я не рассказывал ей про Алису. Так что не только нелепо, но и абсолютно невозможно.

Если только не предположить, что мисс Джессел и мисс Хамиш объединились в противостоянии мне.

«Алиса такая красивая, мы все обожаем ее».

Я чувствовал, что ко мне опять возвращается паранойя. Пора было уходить. Я схватил дневник Энн, старательно отводя взгляд от планшетки, и направился к лестнице.

Хотя на лестнице было еще светло, я все равно оглядывался при каждом скрипе ступенек под моими ногами. Уже на площадке второго этажа я вдруг поймал себя на том, что забыл, куда и зачем иду. Но возвращаться назад было глупо: страху я бы натерпелся не меньше, а выходить из дома все равно пришлось бы при свете фонарика, поскольку нужно было закрыть ставни внизу. Собрав остатки воли, я заставил себя на цыпочках пройти — или, скорее, пробежать — в комнату Энн.

На полу обозначился островок света. Шкаф по-прежнему был открыт. Я положил дневник на место, вставил панель и плотно закрыл дверь. И тут же распахнулась дверца шкафчика над кроватью.

«Ты видел царапины в шкафу». Но пол в пустом шкафу был ровным, и на какое-то мгновение мне показалось, что я просто выдумал эти царапины. И только потом вспомнил, что видел царапины в шкафу со стороны комнаты матери.

Перед глазами возникло страшное видение, будто гигантское чудовище, скрывающееся в шкафу, скребется по ночам, пытаясь проникнуть в постель Энн. Но панель, разделяющая шкафы, была довольно толстой и с виду прочной; так же, как и часть стены, которая одновременно являлась стенкой шкафа в комнате Филлис. Пол шкафа был плотно привинчен к нижней раме каркаса; я даже попытался открутить один винт с помощью монетки, чтобы убедиться в этом. Получалось, что попасть в нижний отсек шкафа, находившийся между кроватями, было практически невозможно. Я не увидел ни фальш-панели, ни дверцы. Только ржавая электрическая розетка, к которой все еще тянулся шнур лампы, стоявшей на тумбочке возле кровати. Как я заметил, у лампы не было собственного выключателя: чтобы зажечь свет, нужно было дотянуться и вставить вилку в розетку.

«Ты для меня рыцарь, которому предстоит последнее испытание». Что подумает обо мне Алиса, если я не справлюсь? Вопрос, который мне до сих пор удавалось гасить в себе, заставил двинуться в комнату матери, в которой уже царил полумрак, поскольку окно выходило на север.

Я опять осветил фонариком глубокие борозды, процарапанные на днище шкафа. Слишком прямые, чтобы считать их следами от когтей: похоже, что-то тяжелое втискивали в шкаф. Я обратил внимание и на то, что головки болтов, скреплявших пол, были сточены.

Нет, уговаривал я себя, это следы от ремонта электропроводки. Настольная лампа и розетка были здесь в точности такими же, как в соседней комнате, но шнур казался намного длиннее. Опустившись на корточки возле кровати, я вытащил пыльный клубок провода. Провод от розетки вел к старому двойному адаптеру, а уже от него один конец подсоединялся к настольной лампе. Посветив фонариком, я увидел, что сама электрическая лампочка разбита, обрывки нити накала поблескивали в луче света.

Другой провод исчезал в дырке, проделанной в панели стены чуть ниже изголовья кровати.

«Она, конечно, мертва, но ты и сам это знаешь». Я попытался отвернуть один из болтов в полу шкафа с помощью монетки и почувствовал легкое движение. Парализованный страхом, я боялся оглядываться и продолжал отвинчивать болты — один, второй, третий, и вот уже деревянную панель можно было снять. Сначала я не увидел ничего, кроме темноты и пыли, но потом, в луче фонаря, разглядел необычный аппарат. Стеклянная трубка примерно в фут длиной, густо оплетенная паутиной, казалось, парила в черном вакууме. Но, как я потом заметил, она была подвешена над деревянной плитой и удерживалась тонкими прутьями и зажимами. С обеих сторон у трубки имелись округлые выступы, и третий выступ находился посередине; в них были впаяны тонкие серебряные прутики, которые затем крепились к электродам. Изолированные провода соединяли трубку с внушительным черным металлическим цилиндром, смонтированным на деревянной плите.

Я видел картинку с изображением подобной конструкции — причем совсем недавно. Здесь, в библиотеке, в книге о мучениках радиации, которую, казалось, уронили в ванну. Точно: на фотографии между страницами была такая же стеклянная трубка, закрепленная вертикально на подставке, а рядом на скамейке черный цилиндр, возле которого позировали два бородатых джентльмена викторианской эпохи.

«Адская машина Альфреда».

«Я написала об этом в новелле…» — да, точно, это было в «Призраке»: стеклянная трубка, которую Корделия разбила в студии, когда доставала зеленое платье. Платье, в котором Имогена де Вере предстала на портрете Генри Сен-Клера.