Владимир Контровский - Мы вращаем Землю! Остановившие Зло

Недоедавший и недосыпавший тыл дал фронту все, что было нужно; железная воля Сталина объединила страну; мы научились воевать, но всего этого мало. У нас было много людей, которых слишком часто не жалели, а зря, потому что именно они, эти люди, и смогли выстоять и победить. Они все, все без исключения, очень хотели жить, но было – и есть! – в них что-то такое, чего нет у других. Солдаты вермахта тоже дрались отчаянно и умело, и все-таки победили мы, а не они. Победили, потому что есть у русской души одна такая странная особенность: в годину страшных испытаний «я», бесценное «я», отходит и прячется, уступая место общему «мы» – тому самому «мы», благодаря которому и выжили первобытные люди, и построили города, и создали науку и произведения искусства. И пока живо это «мы», будут жить и все многочисленные «я». Но если «я» презрительно отвергнет «мы» и будет думать только о себе…».

А много лет спустя полковник Павел Михайлович Дементьев так ответил на вопрос «Почему мы все-таки победили? Ведь мы жили плохо – зачем было нужно защищать такую страну и такой строй, бросаясь под танки и в безнадежные атаки?»

«Мы защищали Русь. А то, что происходило и происходит в нашей стране – это наше внутреннее дело. Плох тот хозяин, который ждет чужого дядю-соседа, чтобы дядя пришел к нему в дом, починил крышу, поправил забор, вывел тараканов, приструнил строптивую жену и озорных детей и навел бы в доме хозяина-неумехи полный порядок. Не было в истории человечества случая, чтобы пришельцы просто так, из любви к ближнему, благоустроили бы чужую страну по своему образу и подобию, и ушли, предоставив местным жителям жить да радоваться. Чужой дядя не уйдет – он будет спать с твоей женой, и твои дети будут звать его «папой». А ты сам станешь его слугой и будешь подметать двор у нового хозяина твоего бывшего дома – если тебя вообще не погонят со двора, и ты не превратишься в бездомного бродягу».

У рейхстага бушевало человеческое море: здесь были солдаты и офицеры русской, американской, английской, французской армий. «Вавилонское столпотворение», – подумал Павел, рассматривая незнакомую форму союзников. Общались на невообразимой смеси языков, основанной на скудном запасе немецких слов и подкрепленной универсальным языком жестов.

Американцы уже вовсю предавались своему любимому занятию – бизнесу, продавая все, что можно продать: фотоаппараты, одежду, продукты, лекарства, женские украшения, картины, оружие. Поддавшись соблазну, Дементьев приобрел у здоровенного американского сержанта, обвешанного с ног до головы фотоаппаратами всех марок, немецкую «лейку» – он давно хотел такую. Сержант улыбался до ушей, излучая довольство жизнью и успешной торговлей. «Кому война, – неприязненно подумал майор, – а кому мать родна. Вот ведь ушлые ребята…»

– Интересно, – задумчиво произнес кто-то из офицеров, – а танк у них купить можно? Их, американский: «шерман» называется.

– А вот это мы сейчас проверим! – поддержал его другой.

Сержант быстро сообразил, что от него хотят. Уточнить детали было затруднительно, но тут помог оказавшийся рядом военный переводчик, немного знавший английский.

– Вопрос цены, – сообщил он.

– А сколько он хочет?

Американец подумал, поискал кого-то глазами, отошел и вскоре вернулся в компании с другим американцем, офицером.

В результате долгого торга и скрупулезного пересчета американских долларов в рейхсмарки сошлись на двенадцати тысячах долларов. Глаза американцев алчно блестели, и Павел мог поклясться, что понимает их мысли без всякого перевода.

«Война еще не кончилась – спишем на боевые потери. Придется подкинуть кое-кому кое-что, но ради такого куша можно пожертвовать несколькими сотнями. А в целом – нет проблем. Только надо слить горючее – оставить немного для товарного вида, и все. Горючее – оно ведь тоже стоит денег».

Поверив в серьезность намерений этих странных русских, которым зачем-то нужен американский танк, союзники все-таки решили проверить их кредитоспособность.

– Они интересуются, сколько вам платят, – сказал переводчик.

Офицеры переглянулись. Вопрос был скользким, но молодых парней уже взял азарт, и они решили довести дело до конца. Воины ответили, но, похоже, их ответ не удовлетворил торговцев.

– Аттестат, или оклад, – добросовестно перевел толмач, – это они понимают. А кроме того? У них, например, есть разные надбавки – за подбитые танки, за взятых пленных, и так далее. Я их не очень хорошо понимаю, – добавил он извиняющимся тоном, – я ведь все-таки на немецком специализируюсь. И еще они говорят, что война – это опасная работа и что им за эту работу хорошо платят. И что, – он запнулся, вслушиваясь в речь американцев, – им и в голову не придет воевать, если за это не будут платить.

«Ничего себе, – подумал Дементьев. – Платят, значит… Нам тоже платят, но хорош бы я был, если бы приказал своим батарейцам на Курской дуге: «Огонь по немецким танкам! Вам за это платят, сучьи дети!» Что же вы за люди такие, союзники?»

«Рабы Кощея, – прозвучало в его сознании, – уверенные в том, что все продается и все покупается. Дракон хотел взять этот Мир силой, Кощей готовится его купить. Творец Зверя страшнее самого Зверя – чары Кощея разъедают души».

Голос ведуна смолк, и мысленным эхом ответил ему голос кареглазой ведуньи Анны: «Кощей Бессмертный страшней Змея Горыныча. Вы убили Зверя-Дракона, но Зверь-Демон не успокоится – колдовскими своими чарами он опутает души людские Соблазном, обращая род людской в своих рабов, и снова земля русская и весь этот Мир будут стоять на краю гибели…».

А Павел вспомнил, сколько русских людей – из тех, которых он знал, от старшего лейтенанта Озерова до генерала Попеля, – уже стали рабами алчности, рабами Кощея. Майор Павел Дементьев, честный русский офицер, не знал, что будет с его страной через полвека, и как распорядятся судьбой России, спасенной рожденными в двадцатые, люди, рожденные в пятидесятые и шестидесятые, но сердце его вдруг сжалось от недоброго предчувствия…

Глава двадцать пятая

Тень меча

(май 1945 года)

Сбивают из досок столы во дворе,

Пока не накрыли – стучат в домино.

Дни в мае длиннее ночей в декабре,

Но тянется время, и все решено.

Вот уже довоенные лампы горят вполнакала,

И из окон на пленных глазела Москва свысока…

А где-то солдат еще в сердце осколком, осколком толкало,

А где-то разведчикам надо добыть «языка».

Вот уже обновляют знамена, и строят в колонны,

И булыжник на площади чист, как паркет на полу.

А все же на Запад идут, и идут, и идут эшелоны,