Стефан Грабинский - Избранные произведения в 2 томах. Том 1. Саламандра

Уже перед заходом солнца позвонил у ворот знакомого дома. Вышел старый слуга в темно-вишневой ливрее.

— Господа дома? — задал я глупый вопрос.

— Они уехали за границу.

— Надолго?

— Не могу вам сказать… не знаю…

Ворота закрылись.

Крестный путь блужданий без цели возобновился. Наконец я очутился на Парковой.

— Номер шесть! — настойчиво вторил мне чей-то голос. — Номер шесть!

Вот и он! Издали видна на калитке белая доска с черной шестеркой. Осталась лишь калитка — калитка из зеленой металлической сетки. А сеткой — ха-ха! — тщательно и педантично огорожен прямоугольник развалин! Что это? Есть даже кнопка звонка?… Почему бы и нет? Кнопка и обрывок провода, повисшего на заборе…

Нажимаю кнопку.

— Анджей, ты дома?…

О ирония! О сила привычки!

Вхожу в калитку; словно лунатик миную небольшой сад, кое-где засыпанный щебнем, останавливаюсь в самом центре развалин. Солнце заходит, и его алая улыбка кроваво пламенеет на волнах извести, штукатурки и камней. Не уцелело ни одной стены, нет ни одного целого камня, даже фундамента не видно. Все стерто в порошок… Какая пустота!…

Слышу свой совсем чужой хриплый голос:

— Анджей! Анджей!

В соседней вилле из окна выглядывает женщина.

— Кого вы разыскиваете?

— Скажите, пожалуйста, пан Анджей Вируш уехал?

— Не знаю такого пана.

— Он ваш ближайший сосед, владелец этого дома.

И жестом я показываю на руины.

— Никогда не слышала такого имени. Владелец виллы, инженер Рудский, погиб под развалинами еще десять лет назад.

— А потом? Кто отстроил дом после?

— Никто. Уже десять лет место пустует.

— Не может быть! Еще месяц назад здесь стоял дом! Катастрофа произошла 24 июня!

Женщина усмехнулась и внимательно посмотрела на меня.

— Верно, вы ошиблись. Возможно, на другой улице. Этим развалинам уже десять лет… — Она снова усмехнулась и исчезла в глубине дома.

У меня внезапно заболела голова, черный непроницаемый саван тайны опустился на глаза…

Так где же я бывал целый год? Кто такой Вируш? Кто Кама?…

Может, мне снился сон — кошмарный, отравляющий ядовитыми испарениями сон?…

Нет… Нет!!!… Ведь у меня на груди ее письмо, ее прощальное письмо — три жестоких слова! И это явь, страшная в своей простоте явь!…

Из кошмара, из мрачных лабиринтов сна я вынес на свет дня одну-единственную реликвию — три слова письма…

Конец

Осень и зима 1922 года

Стефан Грабинский и мировоззрение мага

Его сжатая, холодная манера письма выдает человека с классическим стилеисповеданием. Предпочитает точность эпитетов, но не чуждается известного образного маньеризма. Никаких попыток специального возбуждения читательского интереса, никаких баобабов и колибри в мрачном, скудном, относительно северном пространстве рассказа. Некоторые тексты напоминают Эдгара По, остальные не напоминают никого. Произведения Стефана Грабинского (1887 — 1936) входят практически во все европейские и американские антологии фантастической литературы, но, насколько можно судить, при жизни он не имел у себя на родине, в Польше, особой популярности. Впоследствии ситуация изменилась. В предисловии к относительно недавнему польскому изданию можно прочесть о его творчестве следующее: «Это был новый тон, какого польская литература до Грабинского не знала. Удивительная необычность и оригинальность этой прозы — несомненно некое существенное расширение достижений и успехов польской литературы и одновременно приближение к универсальным мотивам и ценностям мировой беллетристики». Небогато, но автора предисловия можно понять: Грабинского трудно втиснуть в польский литературный процесс и не менее трудно приблизить к каким-то абстрактным «ценностям мировой беллетристики». Вообще узнать что-либо интересное о Стефане Грабинском, равно как о любом другом классике черно-фантастического жанра, довольно трудно. Кажется, он чуть ли не всю жизнь учительствовал в галицийской провинции и, кажется, был человеком весьма образованным — во всяком случае, отмечается несомненное влияние на него Анри Бергсона и Уильяма Джеймса. Но нас в данном случае занимает не столько учитель из Галиции, осведомленный в проблематике современной европейской философии, сколько его двойник — блестящий знаток магического мировоззрения и захватывающий рассказчик. И, разумеется, мы должны прежде всего иметь представление о магическом мировоззрении вообще.

Не надо путать магию с оккультизмом, и еще более нельзя ее путать с парапсихологией и экстрасенсорикой (термин, кстати говоря, в высшей степени нелепый и неточный). Если оккультизм XIX века явился романтической реакцией на позитивистскую науку, то парапсихология есть грустное признание того факта, что далеко не все в этом мире поддается научному объяснению. Ни оккультизм, ни парапсихология не могут иметь специального отношения к магии по той простой причине, что магия — тотальное мировоззрение, не зависящее даже от религиозной догмы. Речь идет о натуральной магии. Некоторые ее ответвления — например, белая, красная и черная магия — могут быть ориентированы на присутствие того или иного божественного начала, но само по себе это мировоззрение свободно от любых утверждений и формулировок теистического абсолюта. Магия признает этот мир — конкретизацию одного из возможных миров — случайным результатом беспрерывного взаимодействия, постоянной трансформации четырех основных сущностей, или принципов: огня, воздуха, воды и земли, — которые функционируют в мыслимой и немыслимой протяженности между гипотетическим полюсом вездесущего движения и не менее гипотетическим средоточием неподвижности. Эти принципы ни в коем случае нельзя путать с элементарностью периодической системы, поскольку магия вообще отрицает возможность какой-либо стабильной схематики мироздания. Манифестация какой-либо устойчивой картины мирового пейзажа объясняется относительной предоминацией одного принципа над другими. Причем это касается не только актуального космоса, но и каждой одноименной стихии: например, когда говорят о материальном пламени, имеют в виду землю, воду и воздух, соединенные и живущие в режиме огненного принципа. Поэтому всякое рассуждение о полном движении или полном покое в высшей степени предположительно, так как даже в самом тонком и эфемерном пламени присутствует земная тягость и блуждающий огонь разрывает сердцевину несокрушимой минеральной породы. Отсюда следует множество выводов. Коснемся некоторых из них: во-первых, каждый объект пребывает в состоянии изменчивой креативности, т. е., с точки зрения магии, нельзя признавать за ним раз и навсегда фиксированную идею или форму — каждый объект есть генератор или катализатор энергетикоассоциативных референций; во-вторых, объект не может иметь определенного акустического отражения, проще говоря, наименования, — мало того что его название меняется в зависимости от языка, — его акустический ориентир меняется в зависимости от степени его трансформации; в-третьих…