Кингсли Эмис - Лесовик

– А если, предположим, я действительно попытаюсь что-нибудь в себе изменить?

– Какой толк от того, что ты попытаешься? Да ты и думать забудешь о каких-либо попытках.

Такие вот дела. Я снова посмотрел на ее глаза, на густые белокурые волосы – они и не мягкие, и не жесткие, а просто густая шапка волос, вьющихся плавной, но четко очерченной волной ото лба вниз – к широким плечам.

– Мне жаль, что так получается, Джойс.

– Ничего страшного. Я буду часто навещать тебя. Ты уверен, что в состоянии сидеть сейчас за рулем?

Я пошел. Я услышал скрежет ключа в замке и сдавленные рыдания за дверью. В тот момент было просто выше моих сил обдумывать случившееся во всех деталях, за исключением одной – мелочи, о которой я не мог не думать (по крайней мере в течение каких-то мгновений), и это касалось моего эксперимента: «Небольшой эксперимент, а? Почему бы и нет?» Может, я действительно способен думать – склонен думать – таким вот образом обо всем и обо всех вокруг? Если это правда, тогда Андерхилл, выбирая меня в качестве своего орудия, руководствовался еще кое-какими соображениями, а не только присутствием рядом со мной моей дочери Эми: он почувствовал во мне родственную душу. Мне не понравилась последняя мысль, и, неторопливо возвращаясь к грузовичку, где ждал пастор, я постарался забыть о ней.

Когда я устроился рядом с ним в кабине, преподобный отец посмотрел на меня с раздражением, более отчетливо выраженным и неприкрытым, нежели обычно:

– Надеюсь, ничего сверхсерьезного?

Я завел мотор и вырулил с автостоянки.

– Том, у меня нет слов выразить, как я благодарен вам за то, что вы нашли время для этого визита. Особенно если учесть, что сегодня воскресенье.

– А что такого особенного в воскресенье?

– Ну… Ведь у вас сегодня церковная служба. Подготовиться нужно к проповеди, разве нет?

– Уж не думаете ли вы, что я буду готовиться к проповеди для тех кочерыжек, что посещают местную церковь? Вы должны понять, что с проповедью как таковой покончено в наше время, точно так как с кружевными салфеточками и гамашами.

– И дарвинизмом.

– И дарвинизмом, совершенно верно. В любом случае сегодня лорд Клифф замещает меня в церкви. Если кто-нибудь из этих кочерыжек… Эй, а куда мы едем?

Я свернул к холмам вместо того, чтобы ехать вниз к деревне и пасторскому дому.

– Боюсь, что нам придется заскочить еще в одно место.

– Боже! Что теперь вы от меня хотите?

– Изгнать еще одну нечистую силу. В лесу здесь неподалеку.

– Вы определенно шутите, не иначе. Это займет…

– Так что вы говорили насчет лорда Клиффа?

Это сработало: я увидел, что уголки его губ поползли вверх (исключительный случай), когда он мысленно представил себе то глубокое удовлетворение, которое он получит от реакции лорда Клиффа на свое затянувшееся отсутствие. Когда мы подъехали к роще, я вручил ему граненую бутылочку из-под уксуса с нашей кухни, куда налил (без его ведома) граммов пятьдесят – шестьдесят святой воды. Пастор принял у меня воду, снова экипировался и приступил к обряду, что было с его стороны большой любезностью. Я мерил шагами поляну, отыскивая взглядом свидетельства рождения и распада лесного чудища: свежая царапина – ясеневую ветку оторвало от ствола там, куда человеку никак не дотянуться; неровная горка измятых листьев, ободранных с разных кустов и деревьев. Это были части его тела здесь, в английском лесу; должно быть, его появление на свет, его первое пробуждение к жизни случилось там, где преобладала растительность с цилиндрическими стволами и ветвями; на такой вывод, по крайней мере, наталкивали очертания теперь уже раскромсанной серебряной статуэтки. Но и облик чудища, и его сила свидетельствовали о невероятной способности приспосабливаться к совершенно новой среде.

Роща стояла очень тихая, наполненная тенями и солнцем. Речь пастора, поверхностная по сути своей и слегка раздражающая, текла своим чередом:

– Глазом ангела, клыком собаки, львиным когтем и рыбьим ртом – этими символами я повелеваю тебе: изыдь, враг радости и веселья, порождение порока; и знамением духов черной воды, белой горы и безграничной пустыни я повелеваю тебе властью Христовой отправиться немедля в место, избранное тобой…

Внезапно ярдах в десяти от нас я увидел и услышал какое-то движение травы и кустарника, бурное колебание воздуха, слишком импульсивное и хаотическое, чтобы можно было назвать его вихрем. Сначала оно охватило лишь маленький участок пространства, затем как будто стало расширяться; нет, не расширяться, а перемещаться в первые мгновения едва заметно, потом со скоростью неторопливо шагающего человека, потом быстрее и прямо в том направлении, где стоял пастор. Я побежал, обгоняя этот воздушный клубок по кривой, и оттащил пастора в сторону. Преподобный отец потерял равновесие, чуть не упал и, оперевшись на ствол дуба, негодующе глянул на меня:

– Какого черта… Что это с вами такое, мистер Эллингтон? Вы не спятили случайно? Я столько вытерпел сегодня, что едва ли…

Пока он выкладывал свои жалобы и претензии, я повернулся к нему спиной и увидел, как воздушное колебание, все набирая скорость, промчалось над тем местом, где стоял недавно пастор, и исчезло из виду за кустом падуба. Наверное, будучи приведенным в движение, оно не могло само изменить направление; возможно, выбор этого направления был случаен; возможно, колебание не несло в себе угрозы; но я был очень рад, что поступил именно так, а не иначе. Я поспешил занять позицию, с которой можно было проследить за его продвижением. К тому моменту колеблющееся марево уже достигло кромки леса.

– Идите быстро сюда, – позвал я.

– И не подумаю.

Оказавшись на открытой местности, этот феномен раздался вширь, утратил свои очертания и вскоре выдавал себя лишь слабым шевелением травы на полянке размером с теннисную площадку, а затем прекратил свое существование. Я почувствовал, как напряжение покидает мышцы, и направился обратно к пастору, который все так же держался за ствол дуба.

– Извините. Разве вы не видели его?

– Видел его? Ничего я не видел.

– Неважно. Ладно, теперь можно и в обратный путь.

– Но я еще не закончил обряд.

– Понимаю, но он уже возымел действие.

– Что? Откуда вы знаете?

Я сообразил вдруг, что под сварливостью, которая сопутствовала его эмоциям, скрывался страх, который преподобный Том испытывал по отношению ко мне, но я не мог придумать другого объяснения, которое напугало бы его в меньшей степени, и рассудил, что в любом случае капелька страха из того или иного источника ни в коей мере не повредит ему. Поэтому я пробормотал что-то насчет интуиции, заставил его сдвинуться с места и покорно терпел – сначала его продолжительные протесты, а затем обидчивое молчание, пока мы возвращались той же дорогой, какой приехали. Стоя у крыльца своего дома, он сказал примирительно: