Иван Панкеев - Копья летящего тень

— Постойте! — пришел я в себя. — Кто вы и что это?

— Там все написано, — с тою же непроницаемостью на лице монотонно изрек незнакомец, — и адрес мой там указан. Простите за вторжение, позвольте откланяться…

Стоило ему выйти, как коллеги стали тут же подшучивать то над посетителем, то надо мною, но мне было не до шуток: что-то тревожное вселилось в душу, вытеснив былую беспечность. Надо ли говорить, что я тут же вскрыл конверт и углубился в чтение.

«Уважаемый господин литератор!

Не знаю, как принято у вас — придумывать истории или списывать их с жизненных ситуаций, но кое-чему из написанного вами я поверил, особенно в последние месяцы. Посему именно с вами и решил поделиться тою странностью, каковая, заполонив последние месяцы моего существования, лишила меня счастья покоя. Полагаю, вы не сочтете за великий труд прочесть эти страницы. А уж что делать с ними дальше — ваша воля: то ли выкинете, то ли напечатаете, как одну из своих «историй», — это уже не суть важно.

Все началось полгода назад. После выхода на пенсию предпринял я попытку осуществить давний замысел. Человек я, как вы изволили видеть, пожилой, а потому и людей, которых любил и которые меня любили, рядом остается все меньше. Как говорится, иных уж нет… Вот и овладела мною эта естественная в моем возрасте идея — описать свою долгую жизнь.

О, лучше бы она и вовсе никогда не приходила в голову, эта мысль, ибо с нее-то все и началось.

Не имея литературного опыта, поскольку всю жизнь я проработал бухгалтером и даже старшим бухгалтером, я для облегчения задачи решил начать с описания тех, кто меня окружает.

Скажу вам пару слов о замысле, и вы согласитесь, что он интересен. Так вот, вокруг каждого из нас — великое множество вещей — книги, мебель, безделушки, цветы и т. д. И значительная часть вещей в доме связана с конкретными людьми. Посмотришь на люстру, и тут же вспомнишь, кто подарил ее тридцать лет назад на новоселье. Возьмешь в руки бритву, и всплывет в памяти лицо человека, с которым вместе покупал ее, остановишь взгляд на полке — и вот уже перед глазами приятель, который помогал ее повесить…

Вот я и решил через все эти вещи и вещицы описать людей. Задача, как вы понимаете, не из легких: напишешь имя, а за именем надо описывать лицо, а там — и отношения, и как познакомились, и о чем говорили… Другими словами, все обещало вылиться в многолетний труд, в целый роман.

Описание я решил начать с Маргариты не только потому, что поставил на стол старую кобальтовую кофейную чашку, подаренную ею 14 января 1966 года, но и потому, в первую очередь, что всю жизнь любил эту женщину, так и не ставшую моей женой. Уж не знаю, как это получилось, но чашка, пережившая почти тридцать лет, вдруг соскользнула со стола и разбилась. Причем, разбилась как-то нагло и вызывающе, расколовшись ровно на три части и оцарапав меня, когда я попытался собрать ее воедино.

Огорчившись, не стал я начинать главы, лег на диван и задумался. С одной стороны, знак был верный — сколько я ни старайся описывать, а из разбитого прошлого не склеить мне подобия былого. С другой же стороны — что бы все это значило, и именно в тот миг, когда было положено начало роману? Из раздумий вывел меня телефонный звонок. Приятель мой сообщал, что Маргарита только что умерла.

Надеюсь, господин литератор, вы понимаете, какие чувства охватили меня? К тому же я бухгалтер, мой мозг устроен по-другому, чем ваш, я верю не в мистику, а в причинно-следственную связь: чтобы получить ноль, надо умножить на ноль, а не на другую цифру.

Покой покинул меня. Я стал бояться вещей, которые десятилетиями радовали взор, страшился прикасаться к ним, чтобы не повредить. Ночью вдруг ясно осознал, что не умру, пока не завершу задуманного — значит, жить придется еще не менее десяти лет.

Как бы там ни было, а время действительно лечит, и спустя полтора месяца, успокоившись, я вновь решил возобновить свое писательство. На сей раз предметом описания была избрана люстра и, соответственно, Константин Петрович, который когда-то приволок ее в нашу квартиру. Писание шло как по маслу, и с непривычки я даже устал и вышел проветриться. Конечно, вы уже догадались, что когда я вернулся, трехрожковая люстра лежала на полу, приводя меня в ужас. Я не знал, что делать, подходил к телефону и отбегал от него. Наконец осмелился позвонить. Константина Петровича не было дома, сказали, что он вот-вот должен вернуться с дачи. Не скажу, чтобы я успокоился, но чувствовать стал себя увереннее. Однако через час позвонила жена Константина Петровича и, вся в слезах, сказала, что он попал в аварию на трассе: машина вдребезги, а сам он — насмерть.

Спустя пару недель я твердо приказал себе ни о чем больше не писать. Но, вероятно, что-то в каких-то сферах уже сдвинулось. Теперь стоило мне подумать, что вот об этом человеке надо бы сочинить главу, и в течение часа я встречал этого человека во дворе, на улице, в метро. Так однажды встретил даже одноклассника, который просто никак не мог оказаться в это время в московском парке. Поговорили, попрощались. И что-то дернуло — позвонить вечером в Киев, где он живет уже много лет. О, это было испытание, потому что трубку взял он сам. Чтобы не прослыть сумасшедшим, я не стал прямо спрашивать, была ли наша встреча явью, а постарался выяснить это окольными путями. Конечно, никуда он из Киева не выезжал. Другое дело, что вдруг несколько часов назад захотелось ему посмотреть школьный альбом, и он предавался воспоминаниям в виде заочной беседы со мною.

Затем таким же точно образом «встретил» я своего соседа в Сокольниках. И даже, наученный опытом, потрогал его за рукав — все материально, но надо ли говорить, что сосед в Сокольники и не собирался, и не был там? Там был я, который о нем думал.

Короче, опасаясь за свое здоровье, я уж не только о злополучном романе, а и вовсе ни о чем, вернее, ни о ком старался не думать.

Однако, как известно, охота пуще неволи. И однажды, во время вечернего чаепития (нас было пятеро), посетила меня мысль: коль так нескладно все получается с живыми, почему бы мне не писать мемуары об умерших? Ну хотя бы о тете Лоре, которая при жизни так любила сидеть за этим же столом, в кресле, где сидит теперь Фаина Юрьевна?

Благостные мои мечтания были прерваны странными звуками: Фаина Юрьевна как-то квакала и булькала, захлебываясь чаем, и ее вытаращенные глаза неотрывно смотрели на дверь. А там… Да-да, милостивый государь, совершенно верно — там стояла в неизменном своем сером платье тетя Лора. Стояла и недоуменно смотрела на занятое кресло, которое принадлежало когда-то только ей одной.

Понятное дело, были и шок, и истерики, и крики, и обмороки. Пока я усилием воли не изгнал этот образ и не стал думать о рыбной ловле: специально, чтобы как-то затушевать в памяти лицо и фигуру тетки, умершей шесть лет назад.