На полпути в ад - Джон Коллиер

и Дафна перестанет мною восхищаться. Нужно выйти наружу и увидеть жизнь. Возможно, ко мне придет сюжет.

Он стал выходить и торчать в богемных кабачках Гринич-Виллидж, где увидел множество писателей, но не особенно много жизни и уж точно ни одного хорошего сюжета.

Наконец его занесло в самое дешевое и обшарпанное из заведений, как раз подходящее для того, кто не может закончить книгу, у кого нет денег, чья жена перестала им восхищаться и чьи шансы обзавестись детьми-херувимами вследствие этого неумолимо стремятся к нулю.

В заведении яблоку было негде упасть. Видимо, в подобных плачевных обстоятельствах пребывает множество писателей. Амброузу пришлось подсесть за столик к молодому человеку, похожему на дворового кота, уши которого сплошь искусаны в сотнях поединков. У него была яйцевидная голова, приплюснутый нос, превосходные зубы и голодное лицо. Рубашка на нем зияла дырами, и из-под нее виднелась грудь, заросшая самыми что ни на есть натуральными волосами.

Руки у него тоже были несколько пообтрепаны.

– Этот большой палец отстрелила мне одна дамочка. Я играл номер со свечой. В грошовом цирке. Обычно она не промахивалась. Приревновала. Этот оттяпал крокодил. А этот распороли канатным шилом. Третий помощник. Команда взбунтовалась. А этот большой я отморозил. Ловил попутку на Лабрадоре в снежную бурю. Все эти шрамы – от укусов; одни от лошадей, другие от волков, а иные – от дамочек.

– Несомненно, – заметил Амброуз, – вы повидали жизнь.

– Жизнь, рождение, смерть и необузданные страсти, – ответил сосед. – А хотелось бы повидать котлету.

– Слушайте, вон одна как раз жарится там, на плите, – проговорил Амброуз. – Вы случайно не писатель?

– Второй Джек Лондон, – ответил сосед. – Но издатели на меня ополчились. Я преподношу им кровь, пот, похоть, убийство – все на свете. А им подавай стиль.

Последнее слово он произнес с ноткой отвращения.

– Стиль, – укоризненно проговорил Амброуз, – это девяносто девять процентов всего дела. Я сам стилист. Официант, вон ту котлету принесите. Вы ведь на нее хотели поглядеть?

– Спасибо, – ответил молодой человек.

– Да, – кивнул Амброуз. – Теперь можете рассмотреть ее поближе. Я обладаю способностью – талантом, если хотите, – радовать своих друзей, потому что я прекрасный стилист. Рассчитываю, что моя будущая книга разойдется тиражом в полмиллиона экземпляров. Ешьте котлету. Меня она не интересует.

– Ладно, – ответил молодой человек, набрасываясь на еду.

– Вы, похоже, любите котлеты, – заметил Амброуз. – Мне нужен некто вроде секретаря с хорошим знанием жизни. Короче сказать, подмастерье, как у художников в старину, который бы мог набрасывать мне сюжеты. У вас, кажется, их неограниченный запас. А у меня неограниченный запас котлет.

– Продаться? – ужаснулся молодой человек. – За котлету? Никогда!

– Я могу предложить вам огромные бифштексы…

– Но…

– …с грибным соусом, – продолжал Амброуз. – Жареных цыплят. Пироги. Новую одежду. Комфортное жилье. Возможно, доллар в неделю на карманные расходы.

– Два, – заявил молодой человек. – На доллар с дамочкой не разгуляешься.

– Вот уж нет, – сказал Амброуз. – Никаких дам. Все должно уходить в сюжеты.

– Жестковато.

– Решайте, да или нет, – подвел черту Амброуз.

После некоторых терзаний молодой человек сдался и вскоре оказался связан долгосрочным контрактом, а после – сопровожден в небольшой дом на Лонг-Айленде. Амброуз представил его как секретаря, чтобы скрыть от жены истинный характер договоренности, поскольку боялся, что это снизит степень ее восхищения.

Молодой человек, которому очень шла новая одежда, ел и пил с удовольствием, пользуясь всеми благами жизни, кроме шерри. От него он твердо отказался и потребовал коктейль.

– Сделай ему «олд-фэшнд», – сказал Амброуз жене, поскольку ему казалось, что коктейль поможет созреть сюжету из самой гущи жизни.

Его очаровательная жена широко раскрыла глаза и поглядела сначала на мужа, потом на секретаря и, наконец, на коктейль, который она, не устояв перед искушением, чуть пригубила тайком. «Как же вкусно! – подумала она. – Как все-таки прекрасна жизнь! Появился этот молодой человек, и я сразу получаю то, о чем я вздыхала. Интересно, а он о чем-нибудь вздыхает? Нет, в нем слишком много жизни. Он просто попросит. Или возьмет сам. О боже!»

С такими мыслями она протянула коктейль молодому человеку, который принял его застенчиво и с благодарностью, однако вместе с тем и как должное. Он выпил его залпом, по-мужски быстро, но в то же время с острым, ярким, первобытным наслаждением, держа стакан и запрокинув голову в восхитительно живописной манере. Словами не передать, как обаятельно молодой человек расправился с коктейлем.

В доме все пошло хорошо. Амброуз перестал волноваться. Его жена перестала вздыхать. Вскоре созрел сюжет – цельный и совершенный.

– Вы останетесь здесь, – сказал Амброуз секретарю, – а мы отправимся в наш домик в Провансе, где я превращу эту грубую глину в прекрасную древнегреческую вазу. Тем временем поразмыслите над новым сюжетом.

И они отправились в путь. Амброуз потирал руки. Когда они всходили по трапу на корабль, его жена снова проявила свою болезненную склонность к вздохам, но он этого не замечал. Однако у него самого вскоре появились причины вздыхать, поскольку, начав работать у себя в каюте, он обнаружил, что стиль его не столь изыскан, как он ожидал. В сущности, к концу плавания листы первоклассной бумаги оставались такими же чистыми, как и прежде.

Это снова повергло Амброуза в пучину отчаяния. Когда они приехали в Париж, он выскользнул из гостиницы и забрел в самое обшарпанное кафе, какое только смог найти. Там собирались наибеднейшие литераторы, лишенные сюжетов, денег, обожающих жен, детей-херувимов и всего остального.

Таких кафешек полно на задворках Парижа, и посетители там многочисленны и космополитичны. Амброуз оказался за одним столиком с молодым англичанином с лицом довольно нежным и почти прозрачным от крайнего истощения. Амброуз заметил, что в глазах молодого человека стоят слезы.

– Отчего, – спросил он, – у вас на глазах слезы?

– Я писатель, – ответил молодой человек, – а варвары-издатели плевать хотели на стиль, им подавай сюжеты о погрязших в скотстве мужчинах и женщинах. Так что можете понять, почему мне приходится жить очень экономно. Я составил свой скромный ужин из запаха дивных вареных рубцов, которые ест вон тот толстяк. Но тут вошел отвратительный газетчик, пристроился по соседству и принялся поливать все и вся вокруг таким журнализмом, что я был вынужден отсесть подальше. А есть так хочется!

– Какая незадача! – посочувствовал Амброуз. – Знаете что, я закажу себе порцию, а вы можете нюхать от души, сколько захотите.

– Безмерно вам благодарен! – воскликнул молодой человек. – Не знаю, с чего бы вам так облагодетельствовать совершенно незнакомого человека.

– Пустяки, – отмахнулся Амброуз. – А вы когда-нибудь жевали кусочек хлеба, обмакнутый в подливку?

– Да, конечно! – воодушевился сосед. – На прошлое Рождество. Это