Дион Форчун - Лунная магия

Очень трудно описать мое состояние. Это было больше, чем фантазия, но меньше, чем сновидение. Я мог смотреть в а это со стороны и управлять им, и все же я был в нем, и все это происходило со мной.

Я представлял, что иду по длинному подземному коридору, вдоль бегущего под стеной ручейка. Этот переход в темноте был довольно монотонным, но я обнаружил, что могу ускорить движение, и вскоре уже не шел, а летел. Но все равно я должен был пройти этот коридор, сократить путь я не мог никаким усилием воли. Наконец, я вошел в огромную пещеру с высокими сводами, тонувшими во мраке. Я решил, что это природная пещера, лишь слегка подправленная рукой человека. В одной из ее стен был главный вход — он представлял собой неправильный восьмиугольник, — а напротив него возвышалась громадная статуя обнаженной женщины, высеченная в скале и не вполне отделенная от монолита. Дверь, в которую я вошел, была рядом с ее правой ногой, а моя голова находилась примерно на уровне ее коленной чашечки, так что, подняв руки, я мог обхватить ее колени.

Черты этой статуи были высечены грубо и примитивно, К тому же она заметно почернела от дыма, как, кстати сказать, и верхняя часть стен и свода пещеры, насколько было видно. Телосложение изображенной женщины было крупным и массивным. Казалось, она символизировала грубую животную силу. В мозгу у меня промелькнули образы различных видов насекомых, особенно пауков, самки которых пожирают самцов после оплодотворения. Это была беспощадная женщина-разрушительница, я знал это. Но я был ее — и этим все сказано — я ничего не мог с этим поделать. Была и другая ипостась, прекрасная ипостась женственности в другом храме, но к ней я не имел никакого отношения. Однако я был влюблен в одну из жриц этой другой ипостаси, и тем навлек на себя беду. Время от времени жрецы и жрицы высшего ранга приходили в мой пещерный храм. Не знаю, зачем. Полагаю, что я должен был совершать ради их блага некий ритуал, включавший в себя кровавую жертву. Извлекая из него свою пользу, они удалялись прочь, покидая в одиночестве того, кто совершал этот ритуал.

Я вспомнил, как мисс Л.Ф. велела мне молиться Изиде и как эта молитва принесла замечательный результат. И вот я стал молиться этой огромной статуе, которая, как я считаю, была примитивным образом Изиды. Я помню, как припал к ее коленям и довел себя до экстаза, раскрывая ей, несмотря на всю ее чудовищную уродливость, всю свою душу. Затем облик ее неожиданно начал меняться, и вместо грубого красного песчаника, почерневшего от дыма, передо мной как бы засиял полированный черный мрамор, и я увидел, что это мисс Л.Ф., вернее, ее изваяние, только в три-четыре раза больше человеческого роста. Я вспомнил слова Писания «черна я, но прекрасна». Эта статуя, несмотря на черноту, была прекрасна. Я испытал перед нею смесь ужаса и восхищения. Я по-прежнему обнимал ее колени, но словно человек, схвативший в руки рыбу или змею, я и боялся ее, и был ею очарован. В глубине души я знал, что если смогу преодолеть страх и отвращение и брошусь с головой в этот омут, она снова превратится во что-нибудь прекрасное, но сделать это не было сил…

Затем главная дверь приоткрылась на несколько дюймов, и в щель проскользнула жрица, которую я любил. Обрадованный ее появлением, я спустился с возвышения, приблизился к ней и обнял. Она ответила нежным объятием. Во всяком случае, она меня не оттолкнула. Взяв за руку, я повел ее с собой на возвышение, где мы сели у ног богини, и я снова ее обнял, уже с большим жаром, и она ответила мне с не меньшей нежностью. Вот это был настоящий сон, ибо я им нисколько не управлял.

Потом вдали послышалось пение, и я впервые заметил, что посреди пещеры находится водоем, по всей видимости, питавший ручеек, который бежал вдоль подземного коридора. У водоема возвышался большой сталагмит, почитавшийся, насколько я знал, как святыня.

И снова мой сон вернулся к прежнему, и я все так же сидел у ног богини и ласкал жрицу, которая спокойно принимала мои ласки как должное. Затем я проснулся.

Я не в силах описать того ощущения радости жизни, уверенности в своих силах и счастья, с которым я проснулся. Обычно, если мне привидится такой непристойный, сон, я просыпаюсь, проклиная себя, и целый день хожу совершенно подавленный. Но ко всем непристойностям, виденным мною в этом сне, я отнесся неожиданно легко, как к самому обычному делу. Я припомнил слова моего гостя: «Это все не важно». Они явно возымели действие, причем настолько мощное, что это действительно оказалось неважным. Я был ужасно доволен собой и тем, что воспользовался возможностью ласкать жрицу, и остаток дня ни о чем не мог больше думать.

Надеюсь, что все это не наведет на мысль о том, будто я намерен перевести свои фантазии в реальность. Я всего лишь упоминаю о них, как меня о том просили, а также по причине их психологической значимости. Поначалу я собирался оставить их при себе и приготовил предыдущий отчет. Но затем я понял, что так нельзя, что я должен быть предельно искренним и принять на себя все возможные последствия, иначе погублю весь эксперимент и внушу мисс Л.Ф. ложное ощущение безопасности».

Ничего удивительного, подумала я, что рука Малькольма дрожала, подавая мне этот отчет. Для человека с его темпераментом подобные откровения равносильны выдергиванию зубов.

Он сидел, дымя сигаретой и глядя в огонь, с виду совершенно спокойный, невозмутимый, и более чем когда-либо напоминал высеченного из гранита колосса. Я задумалась, как быть дальше. Если я вздумаю его поощрить, благодарности от него ждать нечего — это я знала. Очень непросто было взять верный тон, не повергнув его в смущение резкой отповедью.

Он, по-видимому, почувствовал, что я закончила чтение, хоть я и старалась не поднимать глаз от страницы.

— Ну? — спросил он. — Получу ли я от ворот поворот теперь, когда Вы знаете, что я за человек? Я ведь предупреждал Вас, что у меня отнюдь не чистые помыслы.

— Человек, столь честный, как Вы, доктор Малькольм, является более надежным другом, чем те жертвы самообмана, которые считают себя совершеннее самой Природы.

— Вы, разумеется, абсолютно правы, хотя я не знал, достаточно ли Вы хорошо разбираетесь в мужской натуре, чтобы понять меня именно так. Я не был безопасен в качестве друга, когда пытался внушить Вам и себе, что я лучше, чем есть на самом деле. Я люблю Вас, мисс Ле Фэй, и глупо было бы с моей стороны отрицать это. Но из этого вовсе не следует, что в силу этого чувства я не буду с Вами предельно честен. Я пытался отдалиться от Вас, как Вы знаете, когда понял, к чему это ведет, и как отчаянно я влюблюсь в Вас, если познакомлюсь поближе. Я боялся получить удар в ответ — такое со мной часто случалось. Но после первого нашего похода наверх я просто перестал этого бояться. Как ни странно это прозвучит, но мне стало просто все равно, будет ли мне причинена боль. Я только боялся причинить боль Вам, особенно после того, как поранил Вам руки. Еще я боялся, что скажу или сделаю нечто такое, что вызовет Ваше отвращение, либо сделает меня отталкивающим в Ваших глазах. Но теперь все эти страхи пропали без следа. Как сказал тот старый жрец: «Все это не важно». И я чувствую, что это не важно — мы перешагнули через это. Я говорю с Вами как мужчина с мужчиной, и так же говорите со мной Вы. Мы идем к великой цели и не допустим, чтобы нас рассорили какие-то ничтожные фантазии. Я знаю, что Вы так же стремитесь избежать истинного зла, как и я. Я не сделал бы ничего, что могло бы повредить моей жене, как не сделал бы ничего во вред Вам — сначала я бы отрубил себе правую руку, обе руки. Я знаю, что Вы никогда бы не попросили меня об этом, и ни на минуту не сомневаюсь, что Вы и не позволили бы мне, даже если бы я захотел. Во всяком случае, дав мне такое разрешение, Вы просто сделали бы глупость, так как в следующий момент я бы порвал с Вами навсегда. Вот такие дела. И если я взорвусь, то взорвусь на безопасном расстоянии, но это уже мои проблемы.