Истории с привидениями - Эдит Уортон

студенческие каникулы проводила в Испании или Италии и написала две-три жизнерадостные дельные брошюрки о городах, к которым обычно принято относиться сентиментально. И вот она, только что вернувшись с юга Франции, стоит, по щиколотки утопая в зарослях папоротника, и рассматривает усадьбу «Колокола», лежащую перед ней в сентябрьском солнечном свете, который так похож на лунный.

– Я никогда ее не покину! – воскликнула она вслух, и сердце ее переполнилось чувствами, словно она только что дала клятву верности возлюбленному.

Она сбежала с косогора и вошла в увядающую регламентированность сада с тисами, подстриженными в декоративно-архитектурном стиле, и живыми изгородями из остролиста, плотными, как каменные стены. К дому примыкала невысокая крепкая часовня, надежно укрепленная контрфорсами. Дверь ее была приоткрыта, и леди Джейн сочла это добрым знаком: ее предшественники ждали ее. На крыльце она заметила засиженное мухами расписание служб, подставку для зонтов, потрепанный дверной коврик и поняла: часовня служила деревенской церковью. Эта мысль вызвала в ней ощущение теплоты и добрососедства. За нефом с влажными плитами пола, через узорчатую ширму виднелись скульптуры и медные мемориальные доски. Она внимательно их рассмотрела. Некоторые имена на слух казались знакомыми, другие нашептывали о чем-то далеком и неведомом; ей стало стыдно, что она так мало знает о собственных предках. Но ни Крофты, ни Линке никогда не принадлежали к особо знатным фамилиям; их репутация зиждилась на том, что они берегли то, что имели, и постепенно наращивали привилегии и приращивали акры. «В основном путем заключения выгодных браков», – с легким презрением подумала леди Джейн.

В этот момент ее взгляд упал на один из менее пышных памятников: простой саркофаг из серого мрамора, установленный в стенной нише и увенчанный бюстом молодого человека с красивым надменным лицом, откинутыми назад кудрями, в рубашке с распахнутым воротом – на манер Байрона.

«Перегрин Винсент Теобальд Линке, барон Клаудз, пятнадцатый виконт Тудени из “Колоколов”, владелец усадеб Тудени, Тудени-Блейзез, Верхнего Линке, Линке-Линнет…» – далее шло обычное скучное перечисление почестей, титулов, придворных должностей и должностей в местном управлении графства. Текст на табличке заканчивался словами: «Родился первого мая 1790 года, умер от чумы в Алеппо в 1828 году». А под ними, маленькими неразборчивыми буквами, как будто кто-то вспомнил с опозданием и втиснул дополнение в явно недостаточное пространство, было приписано: «А также его супруга» – и все. Для виконтессы Тудени ни имени, ни дат, ни эпитетов не нашлось. Умерла ли и она от чумы в Алеппо? Или «а также» означает, что она покоится в саркофаге, который ее тщеславный муж, несомненно, приготовил для собственного последнего упокоения, не догадываясь, что ему суждено «почить» в какой-то сирийской сточной канаве? Напрасно леди Джейн напрягала память. Все, что она знала, – это что лорд Тудени скончался, не оставив потомства, в результате чего его собственность перешла к Крофтам-Линке, что в конце концов и привело ее в эту часовню, где она робко на минуту преклонила колени, пообещав покойным предкам оправдать их доверие.

После этого леди Джейн – фигура в костюме из грубого твида и тяжелых, перепачканных грязью башмаках – вышла на площадку перед парадным входом и оказалась наконец перед дверью своего нового дома. Она чувствовала себя назойливым экскурсантом, и рука ее зависла в нерешительности, перед тем как позвонить в дверной колокольчик. «Надо было кого-нибудь взять с собой», – подумала она. Странное признание для молодой женщины, которая, работая над своими книжками путешествий, гордилась тем, что могла в одиночку прорваться в самую строго охраняемую дверь. Но, оборачиваясь назад, она понимала, что те, другие места, были легкодоступными по сравнению с «Колоколами».

Она позвонила, звонок разнесся по дому взволнованным эхом, которое, казалось, спрашивало: что, черт возьми, происходит? В ближайшем окне леди Джейн уловила призрачную перспективу длинной комнаты с укрытой чехлами мебелью. Она не могла разглядеть ее дальний конец, но у нее возникло ощущение, что некто, стоявший там, очень хорошо видел ее.

«Первым делом, – подумала она, – придется пригласить сюда людей, чтобы развеять холод пустоты».

Она позвонила снова, и снова треньканье колокольчика долго разносилось эхом по дому, но никто к ней не вышел.

Наконец она сообразила, что люди, присматривающие за домом, вероятно, жили в задней части дома, и, толкнув калитку в стене, окружавшей внутренний двор, стала обходить дом, пока не дошла до конюшенного двора. По краснокирпичной стене вилась заброшенная магнолия с единственным поздним, но огромным, как купол парашюта, цветком. Леди Джейн позвонила в дверь с табличкой «Для прислуги». Этот колокольчик, хоть и тоже ленивый, обладал более громким голосом, как будто был более привычен к своей работе и знал, что́ должно последовать, и после ожидания, во время которого у леди Джейн снова возникло чувство, будто за ней подглядывают – сверху, через опущенные жалюзи, – лязгнул засов, и выглянула женщина. Молодая, болезненного, но почтительного вида и испуганная; она часто моргала, глядя на леди Джейн, словно только что проснулась.

– О, – сказала леди Джейн, – можно мне осмотреть дом?

– Дом?

– Я гощу здесь, неподалеку, и интересуюсь старинными домами. Вы позволите мне взглянуть?

Женщина сделала шаг назад.

– Дом не открыт для посторонних.

– Да, но я не… я не… – Джейн мысленно взвешивала все за и против. – Видите ли, – объяснила она, – я знаю некоторых членов семьи – ее нортумберлендской ветви.

– Вы родственница, мадам?

– Ну… Дальняя, да. – Этого она вовсе не хотела говорить, но другого выхода не было.

Женщина в растерянности теребила завязки на фартуке.

– Ну же, – подстегивала ее леди Джейн, протягивая полкроны. Женщина побледнела.

– Я не могу, мадам, без спроса – никак. – Было видно, что она мучительно преодолевает искушение.

– Ну так спросите. – Леди Джейн вложила монету в ладонь продолжавшей колебаться женщины. Та закрыла дверь и исчезла. Ее не было так долго, что посетительница уже решила: плакали ее полкроны, и ничего ей не светит. Она рассердилась на себя – такова была ее природа: на себя она сердилась чаще, чем на других.

– Ну и дура же ты, Джейн. Законченная дура, – проворчала она.

За дверью послышались вялые шаги, кто-то шел явно неохотно – наверняка ее не собирались впускать. Ситуация становилась комичной.

Дверь открылась, и та же молодая женщина произнесла унылым монотонным голосом:

– Мистер Джонс сказал, что посторонних не позволено пускать в дом.

Они с леди Джейн с минуту смотрели друг на друга, и леди Джейн уловила страх во взгляде прислуги.

– Мистер Джонс? А, да, конечно. Оставьте себе, – отмахнулась она от монеты, которую хотела вернуть ей женщина.

– Спасибо, мадам.

Дверь снова закрылась, и леди Джейн осталась стоять, взирая на