Стефан Грабинский - Избранные произведения в 2 томах. Том 1. Саламандра

— Значит, в конечном итоге мы постоянно движемся вперед?

— Да. Великая циркумбамбулянция Божественной мысли постоянно поднимается на все более высокие уровни.

— И мы вместе с ней?

— Да, мы вместе с Ней и в Ней: мелкие звенья гигантской вайварты.

— Таким образом, зло, по твоему мнению, равно вечно как добро?

— Да — увы. Но сумма его энергии, рассеянной во Вселенной, всегда меньше, чем напряженный потенциал сил положительных и чистых. И потому, в конце концов, всегда побеждают последние.

— Но ведь не обязательно?

— Нет. По-видимому, гигантский турнир будет длиться вечно; конец борьбы отодвигается в перспективу бесконечности. Правда, шансы зла уменьшаются, но судя по всему, никогда не упадут до нуля. Пожалуй, нулевой вариант возможен лишь в одном единственном случае.

— А именно?

— Если бы Предвечный, утратив интерес к борьбе, поглотил манифестированный мир и навсегда замкнулся в себе.

— И это возможно?

— Ежи, а ты любишь жизнь?

— Да, жизнь вопреки всем страданиям удивительно прекрасна.

— Вот тебе и ответ…

Я выглянул в окно. Совсем стемнело, на небе сияли звезды. Из города доносился металлический бой часов: девять вечера.

Анджей снова вложил пантакль в мешочек и, затянув тесемку, спрятал его на груди.

— Знак стауроса — «Т» — в центре печати, — возобновил он разговор, — символизирует отношение духа к материи; вертикальная черта — творческий Фаллос, оплодотворяющий горизонтальную Ктеис. Жизнь — преимущественно элемент женский. Женщина влечет нас к земле и земным делам. Ты никогда не задумывался, что в средневековье колдуний всегда было больше, чем колдунов?

— Действительно. Видимо, культ зла гораздо чаще присущ женщине, чем мужчине.

— И все в конечном итоге сводится к телесному акту с Сатаной — акту, творящему жизнь, а вместе с ней зло и преступление. Женщина — Magna Mater Тerrae — Matrix Admirabilis.

— А Слово стало Телом и поселилось среди нас. Святой Дух низошел в лоно Девы, и зачала Божьего Сына.

— Бессмертный закон противоположностей и контрастов — две неистребимые силы, вечно одолевающие друг друга в гуле столетий…

Я поднялся:

— Мне пора.

— Будь здоров, Ежи! — грустно попрощался Анджей. — Будь здоров! Советовать тебе сейчас ничего не могу; все во власти твоей собственной доброй воли. Только… Хелену жаль… Прелестная чистая девушка…

Взволнованный, опустив голову, я вышел.

ШАБАШ

Гродзенских навещаю как прежде. Люблю Хелену и не в силах отказаться от наслаждений, даруемых Камой. Часто в любовном экстазе у меня рождается желание убить ее и навсегда убрать с моего пути. Она, кажется, понимает мои думы и взгляд ее в такие мгновения подобен взгляду беззащитной голубки.

— Ну, ударь, ударь, если можешь!

И я тотчас сдаюсь…

Удивительное дело! Порой в ее глазах мелькает что-то от Хелены, и мне вдруг чудится — в ней я люблю другую. Хеленка для меня — святыня, я не смею и вообразить физической близости с ней. Не оттого ли Кама сделалась ее дополнением? Не оттого ли ищу в ней сексуальную антитезу, какой в Хелене искать не дерзаю?

Кама постоянно изменчива; вроде бы та же, и все-таки другая. Отсюда роскошная иллюзия новизны, иллюзия непознанного. И что за артистичная тактика! Ее эротические изысканность и распущенность превышают самые смелые фантазии. А ведь она так молода! Видно, этому нельзя научиться — с этим рождаешься. Я следую за ней без сопротивления: ее демонизм влечет меня. Жизнь столь убога и лишена яркого, необыкновенного, столь скупыми дозами отпускает она невиданные переживания…

С нетерпением ожидаю будущего понедельника. Кама приготовила новую неожиданность. Я должен ждать ее утром на углу Свентоянской, там, где кончается череда последних домов…

….

….

В девять я был на месте. Серое холодное утро еще окутывало землю туманом; лениво расползавшиеся по угорам молочно-белые клочья цеплялись за кусты придорожного терновника. Там и здесь в мареве испарений то вырисовывался силуэт старой груши, то неподвижными крыльями пугала ветряная мельница. Где-то далеко на болотах взывал аист…

Кто-то легонько коснулся моего плеча.

— Ну что ж, идем?

Из-под бобрового меха на меня глянули прекрасные глаза.

— Веди, Кама!

И мы направились полевой тропой в туман. Намокшая земля налипала на ботинки, ноги скользили. То и дело хлюпали предвесенние лужи, затянутые тонким, словно паутина, ледком. На межах задумались скелеты прошлогодних сорняков — нищие остовы осени. Где-то на юру проплыл увеличенный туманом контур лошади, запряженной в плуг, и растаял во мгле…

Слева, на самом краю обрыва, замаячил домишко — вернее, изба.

— Вот мы и на месте.

Тропинка пропала, по глинистому бездорожью мы добрались до порога. Тихо и уединенно. С трухлявой крыши слезами сочился иней, в стекла окошек бились ветки лещины.

Кама толкнула дверь. Через сени вошли в комнату направо: небольшая, квадратная, чисто побеленная. Стол, скамья, два табурета и кровать. В нише около дверей — атанор — удивительная миниатюра того, что я видел у Вируша.

В расставленных на плите тигелях и ретортах бурлило, булькало варево, пенились зеленой пеной декокты, переливаясь через края сосудов; в середине плиты, на решетке, прямо над огнем поднимался пар от пузатого сагана.

Кама, сбросив шубку, надела широкий белый фартук.

— Помоги мне, Юр — ты ведь обещал.

— Как тебе идет фартучек, — отвечал я, провожая ее восхищенным взглядом. — Выглядишь на фоне алхимического очага как современная Канидия.

— Сейчас не до сравнений. Лучше прочитай рецепт мази Джанбатисты Порта.

И показала на толстую, оправленную в кожу marrochino книгу, лежавшую на столе.

— Это же раритет! — заметил я, с интересом рассматривая книгу.

— Ничего себе — обещающее название: «Magiae naturalis libri XX». Автор — Джанбатиста Порта. Известный демонолог!

— Ищи колдовской рецепт мази!

Я внимательно просмотрел несколько страниц.

— Нашел. Есть два рецепта.

— Прочитай первый!

— Возьми: сало, аконит (aconitum), молодые побеги тополя, корни мандрагоры, листья белены черной и безумной ягоды (solanum furiosum seu maniacum) — все это смешай с сажей и свари!

— Ясно. А второй?

— Рецепт второй: возьми сало, пятипальчатку (pentaphyllum), шалфей, то есть тень ночи, корень дурмана, известного под латинским названием как datura stramonium, долей отвара из персиковых косточек и несколько капель лаврового сока, этого сильнейшего яда; капля его, попавшая в ухо или на язык, убивает молниеносно; свари все это с ядом змеи, соком маниокового куста и выделениями кобылы в течке; затем процеди и, не давая остыть, долей оливкового масла и немного крови нетопыря.