Иван Панкеев - Копья летящего тень

Не знаю, были ли в Мемфисе жрицы, но что передо мною именно жрица, и именно из древнего Египта, я понял сразу. Вернее, не понял, а почувствовал. Многое ли можно понять, впервые увидев человека? Смугла, очень худа, невысока…

Первый удар я ощутил, когда мы встретились взглядами: словно покачнулось, как в потревоженной чаше с водой, отражение всего окружающего, — покачнулось и поплыло, пытаясь раствориться и открыть новые дали и иные горизонты. Мое сознание противилось, однако что-то, властное над силой воли, увлекало по невидимому лучу ее взгляда прямо в черные тоннели зрачков и далее, в неведомое обиталище. На миг показалось, что все мое тело расщепилось на атомы, стало длинным светлым лучом, не только притягиваемым, но и постепенно вбираемым этими черными круглыми магнитами ее зрачков. В сознании возникли слова, которых я никогда ранее не слышал и не читал: «Ты прогнал мрак и небытие лучами своих глаз, плывущих, словно ладьи, по небу. Глаза твои движутся днем и ночью, твой правый глаз — солнце, твой левый глаз — луна».

Из транса меня вывел голос Анатолия. Представляя нам — собрались пока трое — гостью, он запнулся на имени, и тут послышался глуховатый, какой-то синтетический, что ли, и в то же время слегка испуганный голос египтянки, медленно и без акцента произнесший:

— Маат. Мое полное имя произносится трудно, его сложно запомнить.

И тут последовал второй, еще более мощный удар, — во время рукопожатия. Я понял, что такое — раствориться; вероятно, так соль или сахар растворяются в воде: они есть, но вроде бы их и нет; они ощутимы на вкус, но глаза не видят их в растворе. Кровь ли заструилась по артериям и венам с такой скоростью, что едва не закипала; ядра ли рванулись с мест, прорывая и ядерную, и клеточную мембраны; или это весь белок взбесился, превращая молекулярную архитектуру в руины и хаос, — но отчетливо представилось, что через ладони, через пальцы мы соединились с египтянкой, образовав непонятную для меня общую систему. Будто моя кровь уже циркулировала в ее теле, а ее — в моем, и будто клетки устремились друг навстречу другу, чередуясь и создавая иной микрокосм. Я еще продолжал ощущать себя, но это был уже другой я, ибо владел не своей лишь, но и чужой памятью, в которой звездами зажигались и гасли не только отдельные лица и целые храмы, пальмовые рощи с алебастровыми статуями сфинксов, но и имена — Пта, Сохмет, Нефертум, Осирис, Апис… С легким усилием я вспоминал, что значат они, именно вспоминал, вопреки беззвучно орущему разуму: «Ты не можешь помнить то, чего не знал!»

Вдруг перед глазами возникла черная, вознесшаяся до неба стена, которая быстро двигалась, уходя в землю, и вот уже в земле образовалась небольшая, всего в метр, но нескончаемая, от горизонта до горизонта, щель, заглянув в которую, я понял, что глубина ее — десятки километров. «Так ведь и планета может расколоться на две части, как орех», — мелькнула мысль, и я ощутил себя отключенной от электрической сети и медленно гаснущей лампочкой.

Оказалось, египтянка высвободила свою руку из моей и уже протягивала ее Алексею, хозяину квартиры.

Я посмотрел под ноги, потом на потолок. Нормальная московская квартира — какое небо, какие горизонты, откуда метровая щель? Наваждение, галлюцинации, переутомление. На всякий случай взглянул на Алексея, — может, и с ним такое же творится, может, эта египтянка, свалившаяся на наши головы, экстрасенс какой-нибудь? Вроде бы все нормально: Леша уже приглашает гостью к столу, Володька дает знать о себе из кухни. Мотнув головой и скептически хмыкнув, тоже направляюсь в комнату, где еще пять минут назад долистывал «Выдающиеся портреты античности» Хафнера.

Египтянка сидела прямо, как будто к ее спине привязали доску. Руки покоились на коленях. Подумав, что молчать не совсем прилично, я спросил первое, что пришло в голову:

— Вы давно из Египта?

— Сегодня, — бесцветно ответила она, не глядя на меня. Словно кто-то дернул за язык, и я, еще не зная, что именно скажу, начал:

— Не могу определить, европейский или азиатский фольклор: «Ты прогнал мрак и небытие лучами своих глаз, плывущих, словно ладьи, по небу…»

— «Глаза твои движутся днем и ночью, твой правый глаз — солнце, твой левый глаз — луна», — продолжила она тут же слегка ожившим голосом и, пока я собирался иронизировать; мол, очень уж напоминает пароль и ответ, пояснила: — Это гимн в честь великого Пта. Его записали на папирусе при двадцать второй династии, но родился он раньше, в Древнем царстве.

При этом, вероятно, подразумевалось, что всякому должно быть ясно, кто такой Пта, сколько было династий и о каком царстве речь.

Несколько задетый, я хотел изящно отомстить за такую гостью Анатолию, но тот увлекся «Выдающимися портретами античности».

Откинувшись на спинку кресла, решил уточнить у египтянки, а заодно и разговор завязать — не сидеть же молча. И тут она, наконец, посмотрела на меня. Снова покачнулись стены комнаты, уплыла куда-то книжная полка вместе со стоявшей на ней коллекцией подсвечников, а на ее месте возникла таблица из трех столбцов: «Период», «Династия», «Годы», «Древнее царство — III–IV династии — ок. 2686–2181 до н. э.»; «XXII династия — поздний период — ок. 935–730 до н. э.». И вслед за этим я увидел все лики властелина единого Египта Пта, могучего Пта, давшего свою силу всем прочим богам и их божественным духам Ка; ибо Пта — это язык и сердце Десяти богов; и он в телах и в устах не только богов, но и людей, и животных.

Затем покачнулось, словно марево, и это видение, и стало медленно расплываться, рассасываться, как струйка дыма в воздухе, и вдали показались очертания построек, храмов, среди которых выделялся своим величием грандиозный храм бога Пта, украшенный барельефами и огромными статуями сфинксов; тени полуразрушенного «города мертвых», узнаваемого по пирамидам.

Все это стремительно приближалось, словно я стрелой летел к Мемфису; вот уже видны фигуры людей в богатых убранствах; внутри большого закрытого двора они мерно шествуют за священным черным быком Аписом, живым воплощением Пта, а оракул, зорко следящий за поведением почитаемого животного, готовится обнародовать свои предсказания.

Как ярко сверкает золотой диск, закрепленный между рогами быка! Я перевожу взгляд с него, этого слепящего диска-солнца на лица шествующих жрецов, медленно проплывающие, как в цветном, но немом кино, затем возвращаюсь к одному из них и буквально впиваюсь в него: знакомое! Где я его видел, где, где, где? — все быстрее и быстрее стучит в голове серебряный молоточек, и я понимаю, что если сейчас же не вспомню, то этот молоточек пробьет мой череп изнутри. Сжалившись надо мною, бритоголовый обладатель шкуры пантеры и золотого перстня с именем богини Мут приоткрыл дотоле опущенные, как во сне, веки, скользнул взглядом по толпе, в которой я оказался, но которой до сих пор не замечал, и на лбу моем мгновенно выступила испарина.