Иван Панкеев - Копья летящего тень

— …И воткнутых шпаг, и осинового кола боитесь вы меньше, чем этого света, этой любви, которой у вас нет, и этой ненависти, которая больше вас самих, — где-то вдали и одновременно во мне и вокруг меня звучал заклинающий, убеждающий, требующий голос Макарова, — так тьма боится света и гибнет в нем; так нечисть коченеет при виде чистоты и святости; так — есть! Есть и будет, и ваша сила — ничто перед волей света, ненавистные упыри! Стрела света, копье света, меч света пронзят ваши темные сердца вернее кола осинового, и не будет нигде вам спасения — ни в земле, ни в железе, ни в камне, ни в воде, ни в дереве, ни в воздухе!

Упругость желтого вещества, вероятно, достигла предела; оно стало быстрее и быстрее вращаться вокруг центра, затем вокруг трех осей одновременно, превращаясь в ослепительный шар, из которого вдруг резко вылетели, направляясь во все стороны, тончайшие бесконечные иглы-лучи.

Запахло озоном — как после грозы. Я стал ощущать себя — усталость и опустошенность, словно золотые иглы проткнули меня, как воздушный шарик; даже глаза открыть не было сил.

— Мама, папа! Вы во что играете с дядями? — вдруг раздался звонкий голосок Макса.

Какая усталость?! Какая опустошенность?!! И глаза распахнулись сами — навстречу; и губы открылись — для вопля восторга; и руки вздрогнули — для объятий.

— В молчанку, — первым выдохнул Макаров и по привычке все хронометрировать, посмотрел на часы, — семнадцать тридцать пять…

— А вот вы и проиграли! — захлопал в ладоши Макс, пытаясь выбраться из постели, но тут же попал в объятия Любы и, увидев ее слезы, испуганно посмотрел на меня:

— Папа, а что-нибудь случилось, да? Вы молились с закрытыми глазами?

— Молились, — подтвердил я, резко отворачиваясь к стене, — молились…

Эдвард как-то боком вышел в коридор, и вскоре из ванной послышался шум воды и звук прочищаемого носа. Макаров, буркнув: «Покурю пока», удалился на кухню. В это время раздался звонок в дверь, от которого мы с Любой вздрогнули, как от выстрела.

— Врача вызывали? — не выслушав ответа, уже входила в открытую дверь наш участковый, Софья Павловна. — Ну, где лежат наши тридцать килограммов веса?

У нее все было привычно, профессионально-заученно, вплоть до жестов; задыхавшаяся от вызовов, особенно в период эпидемий гриппа, она иногда умудрялась послушать ребенка, не поднимая головы от выписываемого тем временем больничного листа.

— И не тридцать, а уже тридцать два! — вышел в коридор возмущенный Максим, но, видимо, вспомнив, зачем же именно вышел, произнес: — Здравствуйте!

— Здравствуй, здравствуй, душа моя, — грозно посмотрела на него Софья Павловна, — почему не в постели?!

И — уже к Любе:

— Температура?

Люба развела руками.

— Жалобы?

— Жалоб нет! — бодро опередил мать Макс.

— Тогда зачем вызывали? Больничный нужен?

— Нет, — испуганно замахала руками Люба.

Софья Павловна, считавшая себя опытнейшим психологом, обвела взглядом всех троих, немного задержав его на мне и, видимо сделав единственно верный вывод, изрекла сквозь обиженно поджатые губы:

— Ну ладно, неопытные отцы могут впасть в крайность, но вы-то, мамочка, не первый год своего ребенка знаете!..

— Извините, так получилось, — все еще не в силах прийти в себя, пробормотала Люба, усиленно зачем-то кивая головой: то ли соглашаясь с тем, что действительно она знает своего ребенка не первый день, то ли дополняя свои извинения этим дробным киванием.

— Бывайте здоровы! — донеслось уже с лестничной клетки.

— А почему она говорит: «Бывайте»? — выглянул из комнаты вовремя улизнувший туда Макс. — В школе, что ли, гав ловила?

— Не говори так о старших! — прикрикнула Люба и тут же застыла, прикрыв рот рукой.

— Ладно, не буду! — в очередной раз пообещал Макс, снова удаляясь в комнату.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно вздохнули… В Любиных глазах собиралась синева — так всегда бывает, когда она еле стоит на ногах от усталости.

— Ну и мигрень приходила! — показался из кухни Макаров.

— А я что говорил? — чутко отреагировал из-за двери Макс; мы посмотрели на доктора, запоздало схватившегося за голову; потом — друг на друга, и дружно захохотали.

— Чаю бы… — донеслось из ванной. — Мне на пост, дежурить…

Договорить Эдварду не удалось. Макаров застыл, дернулся, вновь застыл, произведя все эти движения за одну секунду, и закричал:

— Телефон у вас где?

— Да на кухне же! — пролепетала отпрянувшая назад Люба. — А что случилось?

— Так они же дежурят… Миша и ребята… там… — слышалось между стрекотаньем диска. Потом наступила пауза — видимо, шли гудки; и, наконец донесся макаровский голос: — Академия? Нина Викторовна? Это Макаров. Скажите, Михаил Иосифович… Что? Да-да, конечно, уже еду. Давно звонил? Еду, еду, все, спасибо…

Выйдя в коридор и увидев на наших лицах плохо маскируемое ожидание, он в ответ лишь пожал плечами:

— Там что-то случилось, вся группа срочно собирается, меня ищут. Так что извините.

— Дядя, а со мной в молчанку поиграете? — выглянул Максим, когда Леонид Иванович уже выходил из квартиры. Люба вдруг охнула и, бросившись к Макарову, прижалась к его плечу:

— Господи, спасибо вам! Я совсем с ума сошла…

— Ну что вы, что вы, голубушка, увидимся еще, — смущенно проворковал он и, чтобы поставить точку, бросил выжидательно изучающему его Максу: — всенепременнейше, молодой человек, всенепременнейше! Ибо молчание, как известно — золото.

И, оставив мальчонку в полном недоумении, скрылся за дверью.

О том, что случилось в то же время, в семнадцать тридцать, я узнал через два дня от Михаила Иосифовича. Притаившись в лесу, они уже приготовились наблюдать за дорогой, ведущей к дому (столь велико было желание обнаружить хоть какой-нибудь компромат на «666», без которого заниматься фирмой власти не хотели), как внимание их привлекла припаркованная у ворот красная машина с матовыми стеклами. Сначала из нее повалили клубы странного белого дыма, потом — струи непонятного желтого света; и, наконец автомобиль, вздыбившись, совершенно беззвучно взорвался; причем, колеса и мотор остались почти целыми, а кузов исчез едва ли не бесследно.

Не успели наблюдатели опомниться, как то же самое произошло с домом: спустя три-четыре минуты на его месте грудились остатки стен, а вокруг чернела земля — то, что было похожим на дым, растворилось без следа и запаха; что похоже было на желтый огонь — выжгло весь дом и даже траву вокруг, не оставляя ни дыма, ни пепла, ни тлеющих головешек, словно температура исчислялась тысячами градусов.