На полпути в ад - Джон Коллиер

такими лихими усами?» – а та ей: «Как, да это же наш красавец майор!»

Жизнь вдруг заиграла, как шампанское в бокале. Челтнем словно был писан маслом на холсте, и отличнейшие люди населяли этот превосходный пейзаж. Вот «Бунгало в Пуне». Доброе старое бунгало! Вот «Амритсар». Привет, «Амритсар»! А вот моя конурка – «Лавры». Замечаете название? Все та же поэтическая жилка. Может, лучше бы мне родиться заурядным, тупым чурбаном-солдафоном. Впрочем, если бы не эти пролазы-социалисты…

Ну, захожу. Адела выглянула из гостиной. Ах ты, старушка Адела! Надежная, испытанная. Любой переход нипочем, дети – вот они, а какие волосы! И шипит на меня. «Явилась», – говорит.

Я понял, о чем она: мы друг друга – с полуслова. Новая горничная заступила. «Прекрасно! – говорю. – Вели подать мне чаю в логово».

И пошел к себе – что за уютная берлога! Разбавил джин содовой. «Ого! Что такое? От поэзии прямо не продохнешь!» Огляделся кругом: увидел свои усы в зеркале. «Лихие усы, а?» Придумают же словечко!

Подправил их. «Ну, – говорю себе, – черт побери!» И чуть не расхохотался.

Она вошла с чаем. Было семнадцать десять: в эту минуту вся моя жизнь перевернулась. Сколько лет я носился со своей поэтической жилкой, а она вот для кого: для этой женщины. Я сказал – женщины? Да почти что девочки. Крохотулька. И при этом, заметьте, немножко богиня.

Меня опрокинуло и понесло. «Джек, – говорю себе, – пиши пропало». Вот вы говорите «поэзия», а я говорю вам, что наяву увидел эту девушку обнаженной, у моря, вроде как на рассвете. Впечатление ошеломительное. Знаете, что у меня чуть не сорвалось с языка? У меня чуть не сорвалось с языка: «Да ты что, милая? Быстро надевай купальник! Тут полным-полно туристов!»

Я, конечно, не сказал ничего подобного. У меня это было написано в глазах. И она, очевидно, прочла. Вам понятно, о чем я. Богиня – это ладно. Усы – это хорошо. Но если женщина не чувствует мужчину, а мужчина не чувствует женщину, то все ведь без толку, верно? А она прочла – очевидно. И если бы не большевистские происки…

Словом, меня послали в нокдаун, и я выгадывал время, отчаянно силился подняться, выпрямиться, навязать ближний бой, вообще заново освоиться на ринге. Спрашиваю: «Как вас зовут?» Отвечает: «Глэдис».

Минуту-другую помолчали. Оба. Потом она мне:

– Простите, сэр, вам налить чаю?

А я ей:

– Да. Непременно.

Вот и все, ясно? Ни слова про морской берег. Ни про что ни слова. «Непременно» – и все.

А она:

– Отлично, сэр, – только и сказала.

Чувствуете деликатность? «Ого, – думаю, – в девчонке говорит порода!» Я ведь большой демократ, заметьте. По крайней мере, был. «Не иначе, – думаю, – как молоденький хват офицерик болтался возле коттеджа, где ты родилась, милашечка!» Ей этого, разумеется, не сказал. Тем более – может, и не офицерик, а дипломатик. «Отлично, сэр» – ишь ты!

И все. И ушла. Наверное, пошла к себе в комнатку на антресоли. Я остался один у камина глядеть на огонь, вылитый герой пьесы.

Слышу, Адела поднимается по лестнице. «Бог ты мой,– думаю,– а как же Адела?» Я про нее забыл. «Еще и дети!» Славные, неиспорченные мальчишки. «Боже,– думаю,– а Каррингтон-Джоунзы?» Жутко стервозная баба. Язык острее непальского клинка. Вспомнил старого генерала из «Притона-в-Лакхнау» – отменный старик! Вспомнил полк, офицерский клуб: огонь-ребята, веди их маршем в пекло и обратно! Что они скажут? Вспомнил, как я прошел раунд за восемьдесят ударов. Вспомнил типа по фамилии Падлоу: выпивал с ним однажды у стойки в Чатна-клубе. С тех пор ни разу его не видел. Его-то я почему вспомнил?

Но Адела никак не шла у меня из головы, а моталась туда-сюда вместе с прочими. И в глазах мираж, да не вверх ногами, а натурально: маленькая богиня, вроде как на берегу. Попробуй тут сосредоточься.

Сказать, какие слова пришли мне тогда на ум? «Твой ход!» Но разбить женское сердце, исковеркать жизнь, и кому – Аделе, старому товарищу? Нет! Я вспомнил, как однажды в Чандрапуре мы нашли в постели кобру. Другое дело, конечно, а все-таки тоже связывает, сами понимаете. Только что такое кобра против богини? Да если бы не эти чертовы агитаторы…

Я крепился изо всех сил. Избегал ее все воскресенье. Наутро вышел в холл – она там, подметает лестницу. С щеткой и совком. Ну и сами понимаете. Адела была в гостиной.

– Адела, – говорю, – мне надо в город, повидаться с Дикки Уизвергом.

Она учуяла неладное. Дикки Уизверг мне особо нужен, когда я попадаю в переделку. Мы с ним бывали в крутых переделках.

– Езжай, – говорит. – Возвращайся в двадцать сорок пять.

– Ладно, – говорю, – буду к сроку.

Поехал в город, отправился к Дикки. Рассказал ему все и говорю:

– Надо делать выбор. А у меня не хватает духу.

Он говорит:

– Рекомендую компромисс.

Я говорю:

– Что?

Он вроде как подмигивает. И говорит:

– Слова нет, так и спору нет.

Я говорю:

– Что?

Он говорит:

– Что глаза не колет, то и сердце не печалит.

Я говорю:

– Дикки, мы с тобой побывали в крутых переделках. Но ты, оказывается, грязный и мерзкий циник. Ты не знаешь, что такое порядочная женщина, и лучше бы я с тобой ни в каких переделках не бывал.

Вышел от него и вспомнил про Свини Гавкинса. Свини в нашем клубе на руках никогда не носили, это уж точно; но я почему-то подумал, что Свини – тот самый, кто мне нужен: такая была интуиция. Я его разыскал. Рассказал ему все.

– Джек, – говорит он, – тут нечего и думать. Дело ясное как день. Карты сданы – твой ход.

Замечаете? Те самые слова, что пришли мне на ум. Я понял, что он прав. И пожал ему руку.

– Свини, – говорю, – мы с тобой почти что ни разу не бывали в крутых переделках, но если я снова попаду в переделку – надеюсь, ты будешь рядом.

Вернулся домой. Пошел поглядел на нее – для пущей надежности. И позвал Аделу в логово.

– Адела, – говорю, – держи марку. Ты – дочь солдата.

Она говорит:

– Да, Джек. И жена солдата.

– Это, – говорю, – верно. Пока что так.

Она говорит:

– Не хочу верить, что у тебя другая женщина.

– И не верь, – говорю. – Это богиня.

Она говорит:

– Понятно. Значит, теперь я всего лишь мать двух сыновей солдата.

– Славные, неиспорченные ребята, Адела, – говорю я. – Как пара горячих, породистых, резвых терьеров.

Она говорит:

– Да, неиспорченные. Они должны остаться со мной, Джек. И остаться неиспорченными.

– Бери их, Адела, – говорю я.

Она