Брайан Ламли - Психомех

— Ты замечательный и ценный человек, Вилли Кених, — медленно произнес Гаррисон. — И ты прав, в моем сне было насилие.

— Много жестокости?

— Четверо мужчин, нож, я не совсем уверен, еще там была твоя трость. А я заметил, что ты прихватил ее с собой.

Тростью, которую он упомянул, Кених пользовался всегда, еще с тех времен, когда Гаррисон только познакомился с ним. Обычная палка с загнутой ручкой, немец гулял с ней, тренировал Сюзи, жестикулировал и шевелил листья, использовал как указку. Обычная удобная палка, время и употребление отполировали ее до черноты. Но Гаррисон знал, что его друг никогда не оставлял палку там, где праздные руки могли добраться до нее.

— Моя трость, да, — тихо повторил Кених. — А я пользовался ею в твоем сне?

— Опять-таки я не совсем уверен, — ответил Гаррисон, недовольство вернулось на его лицо. — Но, пожалуй, мне не хотелось бы, чтобы ты использовал ее.., полностью.

— Тогда нам надо надеяться, что насилие не было — не будет — чрезмерным. А твой сон ничего не говорит, когда это произойдет.., эта беда? Или где она случится, например?

— Мой сон, нет, — задумчиво произнес Гаррисон, — но об этом мне говорит какое-то внутреннее чувство. Место.., там, — он неопределенно махнул рукой в сторону береговых огней. — Это правильное направление?

— Да, — кивнул Кених, — Аризано. А время?

— Скоро, — Гаррисон чуть заметно пожал плечами.

— Ты хочешь сказать, сегодня ночью? Повернул голову, Гаррисон с изумлением посмотрел на своего собеседника, теперь его линзы отливали серебром в сумерках моря.

— Пожалуй, да, — наконец произнес он. — Сегодня...

Глава 10

Лови пришвартовал “Лигурийку” в конце выступающего бетонного причала, и, с разрешения Гаррисона, он и четыре члена команды сошли на берег. Оставшись одни, Кених и Гаррисон приготовились к ночному делу и через полчаса, одетые в легкие вечерние костюмы с открытым воротом, сошли с борта яхты на набережную.

Для наблюдателя со стороны могло показаться, что Кених был слепым или, по крайней мере, полукалекой, потому что он шел чуть медленнее, чем обычно, и тяжело опирался на палку. К тому же, он выглядел лет на десять старше. Гаррисон, напротив, шел с безошибочной уверенностью человека, у которого все органы чувств в порядке, “вспоминая” путь из своего сна и чувствуя пощипывание дежа-вю, приступ которой повторился и возбудил его.

Было довольно рано, еще не было девяти тридцати, но огни городка уже разлились буйством красок. В местечке недавно проходил какой-то праздник, и вдоль улиц и между пальмами все еще были развешаны флаги. Несмотря на то, что туристский сезон не был в разгаре, теплая погода вытащила людей на улицу насладиться приятным вечером. Ресторанчики и кафе под открытым небом были заполнены народом; в барах тоже толпились люди. Немецкий, швейцарский и французский говоры — и даже изредка английский — странно смешивались с местным итальянским, что вместе с гудками автомобилей и скутеров и мелодиями музыкальных автоматов из кафе рисовало в сознании Гаррисона картину какой-то великой, многоязычной сказочной страны. При других обстоятельствах он бы остановился, чтобы впитать эту картину и насладиться ею, но не сегодня. Сегодня она только сбивала его с толку.

Найдя удобное для наблюдения место, построенную на скорую руку площадку для оркестра или выступления оратора, стоявшую на набережной на обочине дороги, которая повторяла изгиб маленького залива, Гаррисон и Кених вскарабкались по грубо настланным ступеням к тому месту, откуда они могли бы хорошо видеть окрестности.

— Опиши мне их, — возбужденно попросил Гаррисон.

Кених начал кратко описывать место, но вскоре он упомянул открытый ресторанчик с плетеной мебелью, раскинувшийся по всей ширине старого заброшенного каменного причала, Гаррисон остановил его.

— Вот это — последнее место, — произнес слепой тихим голосом. — Опиши его снова, но подробнее. Как оно выглядит это местечко с плетеной мебелью?

Кафе было не более тридцати-сорока ярдов длиной, его обеденная часть с полотняной крышей была огорожена белыми поручнями, чтобы неосторожные или подвыпившие посетители не упали в маслянистые воды залива. Позади крытой части находилось кирпичное строение, — наверное, в былые дни — здание пристани, теперь оно было превращено в огромную кухню и винный склад. Заброшенные каменные ступеньки вели вниз от заложенной кирпичом двери в глухой стене кухни к лениво плещущемуся морю. Под навесом сидели люди, но их было немного. С этого места хорошо просматривался весь залив, поэтому пообедать здесь стоило довольно дорого. Неспешная, но приносящая доход торговля несомненно была , более бойкой в туристский сезон.

— Что скажешь о навесе? — спросил Гаррисон. — Его цвет? Он красно-желтый с чуть развевающимися на ветру фестонами по краю? А в центре его — шест, благодаря которому все это имеет форму палатки?

— Да, — ответил Кених. — Так и есть! Это место?

У Гаррисона пересохло во рту. Он кивнул. Они спустились по деревянным ступенькам с эстрады и пошли по дороге между пальмами к узкому деревянному пирсу, который вел к нужной им пристани. Видя, что Гаррисон слепой, идущие навстречу люди уступали ему дорогу. Кених благодарил их по-итальянски, когда они проходили мимо. Над входом на пирс была надпись “Мариос”. Кених указывал путь, и они, пройдя под аркой, вышли на пирс. Из-за неровного настила Гаррисону пришлось опираться на железный поручень.

Вторая арка образовывала вход в “обеденный зал”, где под огромным красно-желтым навесом располагались шесть больших деревянных столов, украшенных пивными кружками, корзинами с хлебом, чашами с орехами и приземистыми бутылями с цветными свечами, пламя которых дрожало при малейшем ветерке с моря. Сейчас это местечко показалось бы напряженным для любого, а для Гаррисона оно было просто наэлектризовано. Его датчики охватывали все внутреннее пространство, формируя нечеткие силуэты, которые в мозгу превращались в трехмерные образы. В ресторанчике была дюжина посетителей: за одним столом сидели пятеро, за другим — четверо и еще за одним — трое. Остальные столы были свободные. Группа из четырех людей — две супружеские пары — уже собирались уходить. Они проскользнули мимо Гаррисона и Кениха, бросив через плечо “чао”, ни к кому в особенности не обращаясь, но женщины все еще тихо переговаривались между собой; и хотя итальянский Гаррисона можно было считать никаким, он все-таки обнаружил, что прислушивается к негромкому разговору. Когда эти пары нырнули под арку, он повернулся к Кениху.

— Ты понял, о чем они говорили?