Челси Ярбро - Костры Тосканы

Если нужда или любопытство приведут вас в Милан, обязательно навестите меня. Мне хочется расспросить вас о многом. Шлите мне новые краски, пигменты и лаки, я буду рад опробовать их. Сейчас очень редки люди, любящие искусство, а уж тех, кто в нем разбирается, и вовсе не сыщешь.

Будьте добры, передайте мои приветы Боттичелли и всем, кто помнит меня. В основном это те, кого обогрел сердцем Лоренцо и кому его нынче недостает. Смерть Медичи Великолепного — большая утрата. Даже здесь, в Милане, я явственно ощущаю, что его уже нет.

Еще раз благодарю за подарок и жду от вас новых вестей. Мое письмо дойдет до вас быстро, оно прибудет с герольдом Моро, посланным к молодому Медичи, которому — увы! — не дано стать достойной заменой отца, ибо лишь равный может соперничать с равным. Не ждите от него особых милостей, Ракоци. Впрочем, мне думается, вы, как и я, привыкли всегда рассчитывать лишь на себя.

Примите мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении.

ГЛАВА 2

Гаспаро Туччи был раздражен. Он уже с час околачивался в подвалах да Сан-Джермано, он сам их строил, тут не на что было смотреть. Не утешало его и пение Амадео, месившего тесто для пирогов, ибо неаполитанец немилосердно фальшивил.

Наконец подошел Руджиеро.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось ждать, старина.

— Ладно, чего там. Раз уж другие парни уехали из Флоренции, с оставшимися можно не церемониться, а?

Гаспаро расправил плечи и заложил большие пальцы за широкий кожаный пояс.

— Ну-ну, Гаспаро. Ты же знаешь, что это не так. Просто хозяин никак не мог отделаться от незваного гостя. Доминиканцы — люди настырные и любят поговорить.

— Чтоб их! — Гаспаро выругался. — В последнее время они совсем обнаглели. Во все вмешиваются, всюду суют свой нос. Чего им нужно от добрых людей? Я посещаю мессу, хожу к причастию, знаю «Верую», «Отче наш» и «Аве Мария». Я почитаю святых и не богохульствую. Большего можно требовать только от монаха. Но их проповедник думает по-другому.

Руджиеро втайне одобрил речи Гаспаро, но вслух осторожно сказал:

— Святые братья проводят так много времени в размышлении о жизни на небесах, что им и в жизни земной хочется видеть нечто подобное. — Он направился к черной лестнице. — Пойдем, нам нужно проверить счета.

Гаспаро кивнул, но не оставил доминиканцев в покое.

— Вечная жизнь! Они говорят нам, что в ней награда за все наши страдания! Однако не так-то все просто, — громко заявил он, поднимаясь за Руджиеро на третий этаж. — Я много об этом размышлял. Не думаю, чтобы эта вечная жизнь меня так уж манила.

Руджиеро даже остановился.

— Что-что?

— Ну, если это означает сидеть сиднем и распевать гимны во славу небес, то и от недели такой жизни можно свихнуться. У турок, по крайней мере, в раю женщины и прочие удовольствия, такой рай мне более по душе. Черт побери, Руджиеро, не будь я примерным христианином, я точно подался бы к туркам, надеясь попасть под присмотр пухлого ангелочка с толстеньким задом.

Гаспаро расхохотался, но тут же умолк, заметив на верхней площадке фигуру в черном.

— Eccellenza,[39] — смешавшись, пробормотал он.

— Ах, Гаспаро, — посмеиваясь, воскликнул Ракоци. — Мы во Флоренции. Тут титулы не нужны! — Он приобнял польщенного мастера, затем с улыбкой посмотрел на него. — Так, значит, ты полагаешь, что вечная жизнь особенных наслаждений тебе не сулит?

— Да, полагаю, — буркнул смущенно Гаспаро.

— Вечная жизнь, — задумчиво проговорил Ракоци, вступая в просторный зал. — Возможно, мы и не должны ждать от нее наслаждений?

Гаспаро протестующе вскинул руки.

— Если это так, во имя чего же мы терпим страдания в жизни земной? — Он понимал, что не сможет тягаться с алхимиком в споре, но глаза его воинственно заблестели.

— Открой мою комнату, Руджиеро, — сказал Ракоци и обернулся к Гаспаро. — У меня есть знакомая… — Он помолчал. — Очень хорошая знакомая. Она бы сказала, что у тебя есть философская жилка. Вы бы определенно сошлись.

— Если она во Флоренции, я буду рад побеседовать с ней, — ляпнул Гаспаро. Он представил себя в кругу богатых кавалеров и дам, и ему стало неловко. Но сказанного не воротишь.

— Она, к сожалению, в Риме, — беспечно ответил Ракоци, не замечая смущения собеседника. — Но кто знает? Возможно, ей когда-нибудь захочется приехать сюда.

Руджиеро открыл незаметную дверцу в стене, и они вошли в небольшую комнату, всю площадь которой занимали столы, заставленные разнообразными приборами и механизмами. В глаза первым делом бросались часы разных видов и форм, все они показывали различное время, тут же стояли весы — как пружинные, так и аптекарские; одни были снабжены огромными гирями, другие — точными разновесами, мелкими, как горох… Гаспаро изумленно присвистнул и, увидев обыкновенные конторские счеты, обрадовался им как давним друзьям.

— Садись, — указал Ракоци на резное изящное кресло. Гаспаро, привыкший к грубым табуретам и стульям, осторожно присел, опасаясь, как бы хрупкая вещица не развалилась под ним.

Руджиеро ушел в дальний конец комнаты и тут же вернулся с тремя кожаными кошелями, в которых что-то приятно позванивало. Он передал их Ракоци и отошел к двери.

— В этих кошелях золото, Гаспаро. В каждом та сумма, которую я обещал выплатить твоим сотоварищам — сверх тех денег, что они уже получили. Я хочу, чтобы ты открыл каждый кошель и пересчитал монеты. Затем я опять запечатаю их, а ты поставишь свою метку, как это было оговорено в нашем соглашении. Если пожелаешь, можешь потом пойти со мной, чтобы убедиться, что я отдал деньги посыльным, и увериться, что все они — честные люди.

Гаспаро растерянно замигал.

— В этом нет нужды…

Иноземцу опять удалось его обескуражить. Что ж, и мы покажем свой гонор, мы не станем ничего пересчитывать… Думая так, Гаспаро ухватился за первый кошель.

В голосе Ракоци послышались веселые нотки.

— Ты ведь всегда во всем сомневаешься, поэтому, будь добр, проверь.

— Но, ваше превосходительство… — Гаспаро открыл кошель и заглянул внутрь. — Все правильно, подтверждаю. — Когда мешок был запечатан, он начертил на горячем воске кошачью лапу, потом придвинул к себе вторую укладку и раскрыл ее несколько небрежней, чем первую. Часть монет посыпалась на пол, и Гаспаро встал на колени, чтобы собрать их. — Я очень неловок. Простите меня, ваше превосходительство.