Алексей Тарасенко - Бедный Енох

Павлов, конечно же, все реже и реже мог участвовать в пресс-конференциях, а даже если и принимал участие, то все больше «плавал» отвечая на вопросы, так что сам понимая, что уже не тянет, в конце конов он это дело бросил и перевел все стрелки на меня.

Нас спрашивают о наших войсках на границе МОГКР, с той, другой стороны Боржомского ущелья — там, где уже на нашей территории, ущелье заканчивается, вначале пройдя с юга на север почти от столицы Республики — далее на север через территории наших союзников, почти никем не признанные две недавно образовавшиеся республики. Не менее гордые, и меньшие по размеру, чем МОГКР.

Я отвечаю, что мы очень любим Республику, а войска держим на границе для того, чтобы не было эксцессов, случись что. Москва, контролирующая «процесс» молчит, и, стало быть, я делаю вывод, что в целом действую правильно.

Тем временем в местных СМИ активизируется пропаганда «кавказской солидарности». Начинаются разговоры о нерушимой дружбе народов Кавказа и прочая лабуда.

Вспоминается прошедший недавно военный конфликт между Маленькой Гордой Республикой и Россией, а так же множество других конфликтов, которые были раньше. Говорится о том, как плохо живут люди в еще более маленьких но тоже очень гордых кавказских республиках, недавно появившихся, отколовшихся от МОГКР, журналистам повсюду кажутся оскалы страшного «русского медведя». Медведь изображается в самых разных ипостасях, обычно каким-то чрезмерно агрессивным и угрожающим, но в целом, что не может не радовать — большим и сильным, сильным настолько, что, кажется, ни у кого не остается сомнений, что он, если этого захочет, от Гордой Кавказской Республики останется пшик.

Как-то раз возвращается из Москвы Павлов и тут же начинает суетиться, заставляя меня чаще чем обычно встречаться с агентам, и это всем неприятно. Все понимают, что такие встречи мало что дают, с одной стороны, с другой — очень опасны, и могут засветить «контакт».

Тем не менее Павлов настаивает, говоря, что агентов пора «расшевелить», чтобы они были морально готовы к действию, потому как, дескать, вскоре им придется сделать то, ради чего с ними и завязывались контакты.

Кроме того, он говорит о том что ему необходимо найти нового человека, еще одного, чтобы агентов было пять, а не четверо.

— Вообще, по-хорошему, нам бы их десять штук иметь! — как-то раз перед очередным своим отлетом в Москву заявил он мне, как мне показалось, намекая на то, чтобы я занялся работой по поиску такого человека — пятеро — для дела, и пять — запасных, на случай, если какой агент из «основных» выйдет из игры.

Но, слава богу, меня с этим «пронесло» — другие люди вскоре откопали в Тыбы-э-Лысы некоего человека, о котором говорили, что он у местных спецслужб не вызовет подозрений. Какой-то полуармянин-полуеврей, постоянно проживающий в Ереване, в Гордую Республику наведывающийся по делам мелкого бизнеса, якобы некогда воевавший в Карабахе.

Ввиду того, что когда в Тыбы-э-Лысы приезжает Павлов, местные тут же начинают усиленно следить за ним, а с меня наблюдение снимают (или я уже не замечаю наблюдения в такие моменты, что вряд ли) то как-то раз, пока Павлов в посольстве долго просиживает с Послом, я выезжаю на встречу с этим пятым агентом, потому как больше некому.

Перед моим отходом происходит небольшой разговор с Павловым.

— Вот — Павлов кладет передо мной на стол фотографии относительно молодого человека (примерно моего возраста то есть), на разных фотографиях молодой человек выглядит почему-то небритым — это — Арзумян, наш с тобой пятый номер. Посмотри, что за человек, может, ты что-то в нем «не то» заметишь. Я и еще другие ребята его внимательно изучали — вроде с ним все в порядке.

Когда я хотел взять фотографии себе Павлов меня пресек:

— Извини, у меня кроме этих других пока нет — а отсканировать тоже пока не получилось — суета!

Тогда я спрашиваю Павлова, будет ли мой голос учтен, если Арзумян мне не понравится?

— Нет. Решение о его задействовании уже принято. Но, все равно, если что — сообщай. Все будет учтено и взвешено.

До места встречи с Арзумяном я иду пешком. Какое-то время за мной следуют ребята из посольства, но после, когда мы понимаем, что слежки вроде как нет, я жестом показываю им, что можно уходить.

А Тыбы-э-Лысы был залит весенним солнцем! Прекрасная погода, свежайший горный воздух и чистое, глубокое голубое небо — все это, казалось бы, предрасполагало к хорошему настроению, но у меня на душе скреблись кошки. Окружающее торжество жизни — суета, люди, машины раздражали и действовали на нервы — зайдя в бар в подвале, выбранный Арзумяном для встречи, где мне на радость было очень темно, от чего и более покойно, я сел за свободный столик и закурил, после глубокой затяжки выдохнув плотную тугую струю дыма в потолок.

Через полчаса ко мне подсаживается Арзумян:

— Закурить не найдется? — он садится напротив, какое-то время разглядывает меня, но его взгляд настойчиво не хочет встречаться с моим. Арзумян все время отводит глаза в сторону.

— Да, только у меня — суперлайтс!

— Это ничего — Арзумян вынимает сигарету из протянутой ему пачки и кладет на стол в сторону — суперлайтс будет самое оно!

Какое-то время мы с ним разговариваем, потом заказываем пиво, после которого некоторая скованность, которая была вначале, исчезает.

Тем не менее, от этого не легче.

Уже где-то через час, когда мы не шатко — не валко обсуждали самые разные вопросы, касающиеся наших дел, не касающиеся наших дел, у меня вдруг возникло сильное и устойчивое ощущение, что Арзумян, при всем том, что он был довольно приятным в общении человеком, хочет узнать от меня слишком много. Это сначала меня тревожило, а после стало даже раздражать.

Еще больше меня покоробило его удивление, когда я не отвечал на его, как мне казалось, его не касающиеся вопросы. Притом удивление это было искренним, не наигранным. Что он от меня ждал? Что я вот так откровенно выложу ему все, что знаю? А мне много ли с этого станется?

Короче, хоть и в приятной обстановке, и без особого напряжения, но прошедшая с Арзумяном первая встреча мне категорически не понравилась. Я даже стал подозревать — не проверяли меня свои же на болтливость? Направляясь уже обратно в посольство я твердо решил рассказать о моих беспокойствах Павлову, но того вначале пришлось долго разыскивать, а когда он уже появился в посольстве, оказалось, что он вновь улетает в Москву и сможет уделить мне совсем мало времени.