Джон Харвуд - Сеанс

— Именно так, — грустно сказал он. Я взглянула на него с некоторым удивлением. — Я всегда представлял себе, что печатью истинно ясновидящего должно быть стремление любой ценой избавиться от этого дара. Что, разумеется, вовсе не означает, что ваша подруга страдает таким — как вы ярко выразились — недугом.

— Чрезвычайно интересно, — твердо сказала Ада. — А теперь, я думаю, пора нам с мисс Анвин пойти отдохнуть и оставить вас всех спокойно выпить вина в чисто мужском обществе.

— Я ужасно перед тобой виновата, дорогая, — сказала Ада, как только мы с ней укрылись у себя наверху. — Я не должна была заводить разговор на эту тему.

— Тебе не надо винить себя, — ответила я. — Я сама решила его расспросить, и если бы не последняя часть разговора… Скажи мне, Джордж ничего не говорил ему вчера о моих посещениях?

— Нет, — сказала она. — Я уверена, он ничего ему не говорил. Но доктор Раксфорд — человек весьма наблюдательный, и он вполне мог догадаться, что ты и твоя подруга — одно и то же лицо.

— Мне так жаль, что я выдала себя перед мистером Монтегю! Я была так обескуражена, когда он принял меня за свою жену. Но мне по-прежнему не хочется, чтобы Эдуард узнал о моих посещениях. Как ты думаешь, доктор Раксфорд не мог просто пошутить насчет этого эксперимента в Холле?

— Не знаю, — сказала Ада, — у меня такое впечатление, что он бросает идеи легко, как пальто с себя сбрасывает. Он казался совершенно серьезным до последнего замечания по поводу Королевского общества. Он очень умен — у меня нет в этом никаких сомнений. Джорджа он совершенно покорил. А теперь, моя дорогая, отправляйся-ка ты спать и больше об этом не думай: ты выглядишь совсем изможденной.

Несмотря на это, я не могла заснуть до поздней ночи, то упрекая себя в том, что обманываю Эдуарда (что я стану говорить ему, если мистер Монтегю или доктор Раксфорд заговорят о «моей подруге» в его присутствии?), то беспокоясь о моем письме к матери. Эти волнения становились все более кошмарными, пока наконец я не заснула беспокойным сном, из которого я вышла, как мне показалась, в очень яркое сновидение. Я бродила по огромному заброшенному замку, это был, как я знала, Раксфорд-Холл; я искала там драгоценный камень, который дал мне Эдуард.

Камень потерялся, я не знала, как, но понимала, что виною этому была моя собственная небрежность. Хуже всего оказалось то, что я не могла вспомнить, какой это был камень, так как, пока я переходила из комнаты в комнату, в моей голове звучал голос, снова и снова повторявший слова: «изумруд, сапфир, рубин, алмаз», — но ни одно из них не казалось мне правильным, потому что потерянный камень был совсем другой, более красивого цвета, чем все названные, и я знала, что должна представить его себе, и тогда вспомню, как он называется, но не могла этого сделать.

В моем сновидении Холл был погружен в абсолютную тишину; везде было светло, даже в коридорах, где не было окон, только повсюду свет был одинаково бледно-серый, как в пасмурный день. Комнаты большею частью были ничем не обставлены, в каждой из них я видела вроде бы небольшую лестницу из двух или трех ступеней, ведущую наверх или вниз; коридоры тоже меняли уровни, как и комнаты. Хотя этот дом сам по себе не казался особенно зловещим, мое беспокойство из-за потерянного камня все возрастало, пока не достигло невыносимой остроты.

Тут мне пришло в голову, что я еще не обыскала столовую. Эта мысль привела к головокружительно быстрой смене обстановки: свет потускнел до мутного, мрачно-коричневого, и я стояла в дверях комнаты, где мы в тот вечер обедали. Занавеси были задернуты, свечи погашены, комната казалась пустой, но по мере того, как я осторожно приближалась к столу, я разглядела над стулом, где за обедом сидел Джордж, темный силуэт головы. Каким-то образом я распознала, что это голова доктора Раксфорда. У меня еще было время потихоньку уйти, но ведь могло быть так, что камень завалился за обивку моего стула, и если я на цыпочках, совсем тихонько подойду туда, я его увижу. Я находилась в двух футах от неподвижной фигуры, когда из дверного проема раздался голос, звеневший точно гонг, все громче и громче, пока не превратился в мой собственный вопль: «Нет!» Я проснулась в сером свете раннего утра и обнаружила, что стою на верхней площадке лестницы.

Наши гости ночевали у нас в доме, но я не могла заставить себя снова увидеться с ними и оставалась в своей комнате, пока они не уехали. Я собиралась рассказать Аде хотя бы о своем сновидении, если не о хождении во сне, но всякая мысль об этом вылетела у меня из головы, когда доставили телеграмму от моей матери, содержащую всего два слова: «Возвращайся немедленно». Я тотчас же поняла, что мне придется открыто ей не повиноваться, и я умоляла Аду позволить мне оставить у них свои вещи с тем, чтобы возвратиться в тот же вечер, если будет подходящий поезд.

— Но тогда мы вступим с нею в открытый конфликт, — сказала Ада, — и она может написать епископу. Ее обвинениям вовсе не нужно соответствовать действительности, чтобы Джордж потерял приход.

— Тогда мне нужно найти способ ее остановить, — сказала я. — То, чего она больше всего страшится, это потерять Артура Карстеарза. И что бы ни случилось, я больше никогда не стану жить с ней вместе. Если я не смогу жить у вас, я буду искать место. Я лучше буду горничной, чем останусь жить с мамой.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь, — ответила Ада. — Но конечно, ты можешь вернуться к нам; и может быть, все окажется не так плохо, как ты опасаешься.

По пути в Лондон я пыталась представить себе любые угрозы, какие могла бы использовать мама, и придумывала, что им противопоставить. Но когда кэб трясся по мостовой Хайгейта, я все еще не была готова к предстоящему мне тяжкому испытанию. К тому же я поняла, что Хайгейт, как ни был он красив, перестал быть для меня родным домом. Я подумала о своем отце, покоящемся в могиле всего в нескольких сотнях ярдов отсюда, — хотя, разумеется, он ведь не здесь, здесь только его бренные останки, и если он не просто перестал быть, то где теперь его дух? Эти мысли напомнили мне о моих посещениях и о том, как прошлой ночью я опять ходила во сне, впервые за много месяцев, и, разумеется, об угрозах матери отправить меня в сумасшедший дом; так что, когда меня доставили к давно знакомой, крашенной черной краской двери, меня так трясло, что я едва могла стоять на ногах.

Горничная, которую я никогда не видела раньше, провела меня мимо большой гостиной в малую, в самом конце коридора, где сидела, ожидая меня, моя мать. Ничего не говоря, она указала мне на стул с прямой спинкой, поставленный прямо напротив нее, словно я была нашалившим ребенком, которого собираются наказать. Она была в черном креповом платье, так что я на миг даже испугалась, не умер ли кто-нибудь из родственников, а ее бесцветные волосы были затянуты назад еще туже, чем обычно, так что кости лица резко выступали под натянувшейся кожей. Когда дверь за горничной закрылась, я увидела, что большим и указательным пальцами левой руки мать держит мое письмо.