Дэниел Истерман - Имя Зверя

— Кровь необходима, мистер Хант. Это вовсе не развлечение. Вы думаете, что мы делаем это ради удовольствия?

Майкл прислушивался к едва различимому бормотанию бегущей воды, пению ветра над ледяными волнами.

— Убийство иногда может быть необходимым, — сказал он. — Но только не убийство невинных, действительно невинных людей. Это хуже, чем убийство для удовольствия.

— Мистер Хант, никто из них не был невинным. Они все совершили преступления. Не самые великие преступления, но и не самые маленькие. И все в равной степени наказуемые. — Он помолчал. — А теперь, мистер Хант, перейдем к вам. К вашей невинности и к вашей вине.

Майкл внимательно наблюдал за Хайдари. Он видел тренированное, сильное тело и интеллект.

— Ваши расследования в Александрии не остались незамеченными, мистер Хант. Я хочу, чтобы вы поверили, что я желаю вам добра. Что-то затевается, и я так же обеспокоен, как и вы. Но мои руки связаны сильнее, чем ваши. Вы можете свободно появляться в местах, закрытых для меня и моих людей, задавать вопросы, которые мы не можем задавать без риска для жизни. Я хочу, чтобы вы продолжали. Я хочу, чтобы вы работали на меня. Узнайте больше, узнайте все, что сумеете. И если вы свяжетесь со мной, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Майкл недоуменно глядел на него:

— Для вас? Черт побери, неужели вы думаете, что я буду работать на вас после того, что здесь видел?

— Мистер Хант, ваша жизнь в опасности. Я думаю, что вы вскрыли больше осиных гнезд, чем вы полагаете. Я ничего не могу сделать для вас, — только предупредить. Абу Муса что-то знает. Несколько дней назад ему прислали ваше досье. Его люди ищут вас.

— И все? Вы вытащили меня из поезда только для того, чтобы сказать, что за мной следят?

В ответ Хайдари достал из кармана маленький блокнот, написал что-то на верхнем листке огрызком карандаша, оторвал его и вручил Майклу. На листке было написано имя и телефонный номер.

— Держите меня в курсе, — сказал он. — По этому номеру можно звонить в любое время суток. Назовите это имя, и вас соединят со мной или с кем-нибудь, кому я доверяю. Вы понимаете?

— И вы думаете, что я сделаю это для вас?

Мухтасиб покачал головой:

— Не для меня, мистер Хант. Для себя. Пойдемте, я задержал ваш поезд. Я посажу вас на него.

Майкл взял листок и положил его в карман, пообещав себе, что при следующей встрече с Хайдари будет вооружен.

Глава 25

Станция Рамзис походила на морг. С нее не отправлялся ни один поезд. Те, которые приходили, стояли на месте. Знакомый гул голосов и грохот поездов сменился напряженной и хрупкой тишиной. Билетные кассы закрылись до особого распоряжения. Повсюду были развешены рукописные объявления, извещавшие, что движение поездов прекращается на время чрезвычайного положения. Эти объявления были подписаны Абд эль-Каримом Тауфиком, государственным прокурором и начальником египетской религиозной полиции, — тем самым человеком, которого Майкл и Айше слышали по радио в первый день переворота. Приглушенные голоса отражались стенами и терялись в обширном, пустом здании вокзала.

Шеренга мухтасибов на платформе наблюдала за высадкой пассажиров из александрийского поезда. Он не останавливался ни в Танте, ни в Бенхе, как должен был по расписанию, а прибыл сразу в Каир.

Сойдя с поезда, Майкл ощутил страх, явно витающий на станции. Мухтасибы наблюдали за толпой с надменностью, порождаемой уверенностью в безнаказанности. Им было достаточно взглянуть на человека, и тот съеживался, отворачивал глаза и проходил мимо с опущенной головой, замирая от ужаса.

Пассажиры были свидетелями бойни, но никого не волновало, что они свободно выйдут в город. Это казалось опрометчивым, но Майкл, поразмыслив, понял. Это был отнюдь не опрометчивый шаг. В конце концов, в какой суд могли обратиться со своими свидетельствами эти служащие и крестьяне, владельцы магазинов и прачки? Пускай они все расскажут своим родственникам и соседям, своим товарищам по работе и нанимателям, своим клиентам и случайным знакомым. Они будут говорить, не промолчат. И через несколько дней Каир превратится в город страха.

Как и все остальные пассажиры, Майкл шел, опустив голову и устремив взгляд перед собой. Он увидел, как двоих людей вытащили из толпы, когда они уже подходили к выходу с платформы. Поиск виновных продолжался. Майкл знал, что подвергается опасности с того мгновения, как окажется в Каире. Предупреждение эль-Хайдари только подтверждало то, что он знал сам.

Повернув налево у кафетерия, он вышел со станции на площадь Рамзес и почувствовал, как будто на всем ходу врезался в стену. Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Сочетание шума, света и бензиновых выхлопов застало его врасплох. На мгновение он перестал что-либо соображать.

Мимо прошла вереница изъеденных молью верблюдов с темно-красными полосками на боках — их вели на бойню. На дальней стороне площади группа заббалинов в грязных одеждах и соломенных шляпах сопровождала мулов, запряженных в тележки. Наполненные мусором, они направлялись к большому маклабу, свалке в трущобах Матарийи. Всего в нескольких дюймах от них проехал гудящий автобус.

Майкл решил пойти к Айше, но не сразу. Если кто-то дал знать Абу Мусе, его там наверняка поджидают. Шари-эль-Рувайи располагался к востоку от садов Азбакийи, между автобусной станцией и мечетью Эль-Ахмар.

Он пересек площадь и, по-видимому, не без помощи свыше оказался в относительной безопасности Шари-эль-Джумхурийи. Бедность была не единственной неизменной отличительной чертой Каира: интенсивность и безрассудство уличного движения были двумя другими неизменными. По Джумхурийе Майкл направился на юг, оставив за спиной шум пристанционного района. Чего-то здесь не хватало, чего-то обычного и знакомого, но он не мог определить, чего именно. Он шагал, осторожно заглядывая в витрины и зеркала припаркованных машин, — не следит ли за ним кто-нибудь. Никого. По крайней мере, он никого не заметил.

Азбакийя была первым по-настоящему европейским кварталом Каира, ее длинные улицы и нарядные площади строились в девятнадцатом веке, задолго до засилья кока-колы или пуританизма Мусульманского братства. Отель «Шеперд» сгорел в 1952 году, здание Оперы в 1971-м. Европейцы давно ухали отсюда, самые богатые жители переселились на запад, на Золотой Берег или в Замалик, на улицах царила атмосфера запустения и упадка. Неожиданно большое число лавок и контор было заколочено или заперто; на дверях висели маленькие рукописные объявления, извещавшие, что они временно закрыты.

Повсюду были развернуты огромные плакаты. Они были двух типов: убористый текст лозунгов, провозглашающий цели революции, или огромные фотографии исламских мыслителей и мучеников. Майкл узнавал самых выдающихся из их числа: Саид Кутб, фундаменталистский мыслитель, повешенный Насером; Хасан эль-Банна, основатель Мусульманского братства; Абуль аля-Маудуди, пакистанский идеолог; Абд эль-Салам Фарадж, стоявший за группой джихада, ответственной за убийство Садата; Халид эль-Исламбули, убийца.