Грэхэм Мастертон - Джинн

— Не могли держать в доме портреты? Что ты имеешь в виду?

Неожиданно у нее затряслись руки. Это был не спазм печали, просто обычная нервная дрожь. Это был истерический, неописуемый страх. Так лошадь трясется от ужаса, чувствуя в соломе змею.

— Пойдем лучше отсюда, — сказал я, стараясь вести ее сквозь толпу гостей быстро и спокойно, насколько это было возможно.

С другого конца комнаты Анна помахала мне рукой и вопросительно повела бровью, заметив, что я направляюсь к выходу. Я поднял вверх руку с растопыренными пальцами, давая попять, что вернусь. через пять минут. Она пожала плечами и кивнула. Мне не хотелось оставлять ее одну в этой комнате, но в конце концов мы ведь с ней уже договорились насчет ланча, так что я был спокоен. Не уведет же ее отсюда какой-нибудь пьяница.

Мы с Маджори с удовольствием вдохнули свежего морского воздуха, немного прогулялись под ярким солнцем по заросшим лужайкам и под конец уселись отдохнуть на покореженную железную скамейку в саду. Отсюда был прекрасный вид на сверкающее море цвета лазури, вдали виднелись проплывающие большие суда и маленькие яхты. На этом все красивое, что радовало глаз, закапчивалось. И вот я вновь гляжу с тоской на дряхлый дом с готической башенкой, и на запущенный сад. Не слышно ничего, кроме шума прибоя, да флюгер поскрипывает при каждом движении. Маджори распустила свои седеющие волосы достала носовой платок и выразительно высморкалась.

— Я никогда тебя такой не видел, — сказал я. — Тебя, наверное, что-то пугает.

Она положила руки на колени и, ничего не говоря, уставилась на море.

— Я все-таки не понял насчет дома, — настаивал я. Разве Макс не хотел, чтобы ты о доме заботилась? Разве он не оставил денег?

Маджори не отвечала. Они сидела неподвижно, как будто позировала художнику.

— Ну, не знаю, — безропотно сказал я. Вытащил пачку сигарет и увидел, что она смята. Извлек сигарету, которая была в форме буквы "у", выпрямил ее и с удовольствием закурил.

А саблевидный флюгер вертелся вовсю: к-сссик, к-с-с-с-сик, к-сссссик..

Через несколько минут Маджори наконец выдавила:

— Он умер не по своей воле…

Я кивнул.

— Поэтому он ничего не оставил на содержание дома?

— О, нет, — всхлипнула она. — Он прекрасно знал, что будет с этим домом.

— Ты думаешь, Макс сам хотел, чтобы он развалился?

— Да.

— Но почему? Ведь это такой замечательный старинный дом! Макс так его любил!

Маджори судорожно вздохнула. По всему было заметно, что она очень нервничала и ей стоило изрядных усилий держать себя в руках…

— Он никогда ничего не объяснял. Он лишь рассказал мне то, что было необходимо для моей собственной безопасности.

Я засмеялся. В том, что сказала Маджори, не было ничего смешного, но я решил показать ей, как беззаботно и легко отношусь к ее словам.

— Мне кажется, это одна из маленьких шуток Макса, сказал я. — Думаю, тебе не стоит беспокоиться. И еще мне кажется, что тебе сейчас нужен отдых. Все-таки ты утомилась.

— Это была не шутка, — сказала она. — И Макс не был болен.

— Ты же говорила, что он был не в себе.

— Я не имела в виду болезнь.

— Тогда что же? Ты говоришь загадками·

Маджори принялась грызть ногти. Когда заговорила вновь, ее голос звучал сухо, слова она произносил а четко, и у меня возникло ощущение, что все это правда.

— Помнишь старинную амфору?

Я кивнул:

— Конечно. Ты говоришь о той, которую Макс привез из Аравии, она разрисована голубыми цветами, лошадками и еще чем-то? Ну, конечно, помню. Когда я был ребенком, амфора была одной из моих любимых вещей.

— Видишь ли, — задумчиво сказала Маджори. — С этой амфорой происходили удивительные вещи. Макс знал, но до последнего дня молчал. Этот сосуд был… ну, каким-то странным.

— То есть?

— Понимаешь, в нем было нечто таинственное, — сказала Маджори. — В свое время· он использовался как некое акустическое устройство. То есть издавал какие-то музыкальные звуки. Я никогда ничего подобного не слышала, но Макс говорил, что слышал. Это обычно бывало ночью. Он рассказывал, как однажды поднялся ночью к себе в кабинет, часа в два или в три, и сосуд издавал музыкальные звуки.

Я нахмурился:

— Музыка? Какая музыка? Маджори пожала плечами:

— Какая-то неопределенная мелодия. Но амфора действительно играла, Макс проверял это несколько раз, по ночам.

— Я думаю, ему почудилось. Сама понимаешь — дуновение ветра над горлышком амфоры или что-то еще в этом роде.

— Нет, — резко покачала головой Маджори. — Макс тоже сначала думал так и отнес амфору на чердак, но сосуд продолжал петь по ночам. К тому же горлышко было залеплено пробкой, если ты помнишь, так что дело не в ветре.

Я задумался на минуту, выпуская дым изо рта.

— А может, внутри было что-нибудь такое, что разлагалось с выделением газа, и он просто шипел, выходя через поры в пробке?.

— Но почему по ночам? — спросила Маджори. — Почему в другое время было тихо?

— Потому что в ночное время температура снижается, ответил я. — Давление в амфоре соответственно возрастало, и газы прорвались наружу.

Маджори пожала плечами:

— Я не знаю, Гарри. Все, что могу сказать, так это то, что у, Макса появились большие причуды. Он стал нервным, беспокойным, часто жаловался на головные боли и на колики в животе. Он много времени проводил в кабинете, говорил, что пишет воспоминания, но я никогда не видела того, что он написал, он никогда ничего не показывал. Я его часто спрашивала об этом, но он всегда говорил, что ему многое надо исследовать и переосмыслить, прежде чем положить все это на бумагу. Я быта очень обеспокоена. Пыталась, повести его к врачу, но он всегда отнекивался; говорил, что это пустяки, пройдет.

Я смотрел на море, где двухмачтовая яхта боролась с волнами. Над головой шумел самолет, шедший на посадку в аэропорту Гианниса.

— А что с картинами? — спросил я. — Почему он убрал их со стен?

— Не знаю. Он. сказал, что так надо, что оставлять в доме эти портреты и фотографии большая ошибка. Выкинул все книги, в которых были картинки, а потом содрал расписную ткань, ею быта обита мебель, и заменил ее ситцем.

Я бросил окурок на землю и растоптал его.

— В самом деле, звучит жутковато. А для чего он все это сделал?

— Говорил, что на ткани были нарисованы люди, поэтому нельзя держать их в доме. Нигде не должно остаться ни единого портрета. Даже когда из магазина приносили продукты и на оберточной бумаге были какие-нибудь картинки, он их тут же сжигал.

— Маджори, — сказал я. — Можно подумать, что Макс действительно был… он быт…

— Я знаю, — просто ответила она. — Вот почему я не хотела ничего рассказывать. В последние годы его никто не любил. Он был очень тяжелым человеком, чтобы с ним можно было водить знакомство. Постоянно суетился, придирался, выходил из себя. Это тянулось шесть или семь лет, и мне стыдно признаться, Гарри, но я почти рада, что теперь все закончилось.