Эспеджо - Александра Шервинская

показать: ресурсы тел, в которые они вселились, тоже рано или поздно закончатся. Поэтому всё чаще на меня наседал кто-то один, а второй перемещался ему за спину и отдыхал. У меня такой возможности не было, к тому же я уже пару раз оступился, пусть едва заметно, но игнорировать предупреждение организма был бы верхом идиотизма. Это я понимал даже в нынешнем, не совсем адекватном состоянии.

Судя по всему, Фишер пришёл примерно к таким же выводам, так как, перестав брать в расчёт явно выдохшуюся Диану, ринулся в атаку, вложив в неё столько сил, что воздух, казалось, зазвенел от напряжения.

Кинжалами мы с ним владели, пожалуй, примерно одинаково, так что могли бы при желании кружить достаточно долго. Я не отрывал от него взгляда и на каком-то интуитивном уровне понял, что сейчас он попробует взвинтить темп и добраться до моего горла — а там дело нескольких секунд. Так и произошло: Фишер ускорился настолько, что уследить за его движениями стало почти невозможно. «Матрица, блин!» — успел подумать я, с трудом уворачиваясь от отвратительного желтоватого когтя, вспоровшего воздух в опасной близости от моего лица.

Я, уклоняясь от следующего удара, резко метнулся вправо, понимая, что подствляюсь, и тут же левое плечо обожгло болью. Но уж лучше рука, чем шея… Ткань плотной куртки практически не защитила от когтя твари, и я почувствовал, как по коже течёт что-то горячее. Некрофаг жадно втянул воздух, и ноздри породистого носа, которым Фишер всегда втайне гордился, затрепетали. Я воспользовался этой секундной паузой и ринулся в атаку, метя кинжалом ему в лицо, но получил жутко болезненный удар ногой в живот. Отлетел в сторону, вскочил на ноги, чувствуя, как начинает неметь левая рука, и попытался восстановить сбитое ударом дыхание.

Фишер с ухмылкой, превратившей его лицо в какую-то мерзкую уродливую маску, демонстративно облизнулся и прошипел:

— Ты слабеешь, Ловчий. Ещё немного, и твоя голова начнёт кружиться от потери крови, ты станешь невнимательным, и я доберусь до тебя. И не мечтай, что на этом всё закончится… Такой боец, как ты, наверняка нам пригодится, тем более, забрав твою жизнь, я оставлю тебе память и знания. И с наслаждением буду смотреть, как тебя будет корёжить от того, что, обладая сознанием Ловчего, ты живёшь нашей жизнью…

— Откуда такая ненависть, Фишер? — я старался использовать каждое мгновение отдыха. — Вроде нам нечего делить…

— Фишер? — глубокие морщины прорезали бледный лоб некрофага. — А, это тот смешной мальчик, который был в этом теле? Я отпустил его, в его памяти не было ничего ценного или интересного. Так же как и в памяти девчонки, — он кивнул в сторону Дианы. — А вот ты, Ловчий… Как же я ненавижу всю вашу мерзкую породу! Высокомерные твари, считающие, что знают, кому жить, а кому нет. Тупо выполняющие заказы, от кого бы они ни поступили! Ненавижу! Нам удалось уйти в этот мир, проскользнуть в закрывающиеся ворота, но вы и сюда умудрились пролезть!

Его аж затрясло от ненависти, а глаза превратились с горящие багровые головешки, казалось, от них исходит физически ощутимый жар.

— Остановитесь, — в прозвучавшем над поляной женском голосе было столько властности и сознания права приказывать, что мы все без исключения на какое-то время замерли. Потом я сделал то, чего ни в коем случае делать не стоило — я оглянулся. Но, как ни странно, не получил удара в спину, хотя стопроцентно должен был. Впрочем, об этом я подумал уже потом, а сейчас молча смотрел на стоящую посреди поляны высокую молодую женщину, с ног до головы закутанную в тёмно-зелёный плащ с капюшоном. Он был откинут, и я, словно во сне, узнавал знакомые черты лица, будто бы слегка приглушённые выражением нездешней отрешённости. Катрин смотрела на нас и в то же время находилась где-то невероятно далеко, может быть, даже в каком-нибудь другом измерении, не знаю… Наверное, именно так выглядели время от времени спускавшиеся к смертным богини.

— Остановитесь, глупцы, — повторила она, одновременно глядя на всех и ни на кого конкретно, — пока не произошло непоправимое.

Над поляной повисла тишина, казалось, даже птицы смолкли, а пчёлы и шмели затихарились, спрятавшись в цветах. Катрин — несмотря ни на что, это была она — посмотрела прямо на меня, и в её глазах мелькнуло странное выражение: не то сочувствие, не то сожаление о несбывшемся.

— Катрин⁈ — вырвалось у меня, и она улыбнулась, но не так ярко и солнечно, как это делала раньше, а отстранённо, словно не была уверена в том, что это вообще нужно делать.

— Я рада, что ты уцелел, Коста, — проговорила она, назвав меня именем, которого, по идее, не должна была знать. Но эта странность меркла на фоне всего остального. — Ты должен вернуться, здесь тебе пока делать нечего…

— Кто ты? — Катрин покачала головой, а я быстро огляделся и заметил, как дэйт опустил занесённые для удара руки, а некрофаги сделали слаженный шаг назад, словно демонстрируя нежелание продолжать бой. Кира, явно приготовившаяся к атаке, расслабила плечи и устало прислонилась спиной к высокой сосне. Никто не произносил ни слова, как будто ожидая не то приговора, не то приказа.

— Я готов, — из-за деревьев вышел Матвей, на груди которого висел круглый амулет, от которого исходила такая мощная сила, что я пошатнулся. Катрин кивнула, подошла к оборотню, положила руки ему на плечи, отчего тот, несмотря на всю свою мощь, слегка пошатнулся, и проговорила:

— Отныне он — страж и хранитель ворот в Лавернею, где творятся странные и тёмные дела, — порождения Изнанки переглянулись и — я мог в этом поклясться — в их глазах мелькнула тревога. Странно: разве они не должны радоваться? — Ловчий должен вернуться, найти Ключ и запечатать ворота. Открывать ли их снова, покажет время. Может статься, что для вас всех будет лучше, если они никогда не откроются, и возможная гибель Лавернеи не затронет этот мир.

Я молчал, совершенно ошарашенный происходящим. Нет, в том, что Катрин — кем бы она ни была сейчас — говорит серьёзно, у меня не было ни малейших сомнений. Но что же это получается? Я должен уйти и остаться в том мире без возможности вернуться сюда? За последнее время я привык, что из Лавернеи всегда возвращался сюда, в то место, которое по-прежнему воспринимал в качестве дома. И понимание того, что перенесясь сейчас в ту туманную Стылую Топь, я уже не смогу вернуться, заставляла сжиматься сердце. А как же родители, что с ними будет? И я что, никогда их больше не увижу? Это невозможно!

— А мои близкие? Родители?

— Путь Ловчего — это путь одиночки, Коста, — помолчав, ответила Катрин, — ты добровольно принял эту ношу, даже если до конца не осознавал, что делаешь. Высшие силы никогда не заставляют, они лишь дают возможность, подталкивают. Истинные эспеджо — это огромная редкость, Лавернее повезло… Ты — единственный шанс того мира на выживание. Но у всего есть цена…

— Мне уже заранее не нравится то, что ты хочешь мне сказать, — мне вдруг стало очень холодно, словно в ожидании чего-то страшного.

— Они тебя забудут, — глядя прямо в глаза, сказала Катрин, и внутри меня что-то оборвалось и со звоном разбилось, — тебя никогда не было в их жизни, Коста. У них всё будет хорошо: у отца наладится со здоровьем, у мамы тоже… Они проживут долгую жизнь, благополучную и счастливую. Но без тебя. Прости, Ловчий… но отказаться ты уже не можешь.

— Но почему кто-то решил, что может вот так просто взять и отобрать у меня жизнь, семью?

Меня начало трясти, видимо, на шок от слов Катрин наложился тот самый откат, о котором предупреждал Марио. Матвей вздохнул и как-то совсем по-приятельски хлопнул меня по плечу, некрофаги смотрели равнодушно, но ненависти в из глазах стало меньше, дэйт вообще отвернулся, явно размышляя о чём-то своём, а Кира мягко улыбнулась, мол, держись, прорвёмся.

— А они останутся здесь? — я откашлялся, так как голос повиновался по-прежнему плохо. — Я имею в виду ребят, точнее, тех, кем они стали…

— Разумеется, — едва заметная улыбка тронула губы Катрин, — они будут тебя ждать, Ловчий. Ждать столько, сколько понадобится, у детей Изнанки жизнь долгая.

— А я что, смогу когда-нибудь вернуться? — в сердце вспыхнула надежда на то, что есть шанс однажды снова оказаться здесь, в этом мире.

— Конечно, если в Лавернее настанет мир, а трещина на Изнанку будет надёжно закрыта, этому миру ничто не будет угрожать, — Катрин ободряюще улыбнулась мне, почти как раньше, — это прекрасный стимул, не так ли,