Челси Ярбро - Тёмные самоцветы

Ракоци молча кивнул. Он понимал, что ему как покупателю, проявлять излишний интерес неразумно, и потому неспешно прошелся вдоль табунка.

— Что ж, норов у них спокойный, хороши также ноги. Но в зимнюю пору, похоже, они теряют вес. Холод поедает их плоть.

Татарин пустился в длинные, путаные объяснения, виня в худосочном виде животных мороку длительных перегонов.

— Со временем они свыкаются с холодами, — заключил свои рассуждения он.

Улыбка Ракоци была более чем любезной, но в темных глазах его поблескивал лед.

— Я позволю себе усомниться. У них слишком тонкая шкура. — Не обращая внимания на протесты торговца, он двинулся к соседнему табунку. — Расскажи мне об этих.

— Ах, они тоже с дороги. Путь от Сарая далек. — Заметив, как помрачнел Анастасий, Келуман усмехнулся. — Хочешь сытых коней, приезжай к нам в Сарай.

— Что это за порода? — Ракоци подошел к низкорослым стройным лошадкам. — Степного завода, не так ли?

— Точно. — Келуман со вниманием оглядел иноземца. — Мы зовем их карабаирами.

Ракоци втерся в стадо.

— Они еще вырастут или такими же и останутся? Всем хороши, но для двухлеток мелки.

Келуман сплюнул.

— Они вообще невысокие, но очень сильные. Чего еще надо от лошадей?

Лавелл следил за происходящим с нескрываемым интересом. Он тоже спешился и тянулся за Ракоци, предпочитая венгерскую манеру вести торг российской, ибо отставший от них Анастасий уже на кого-то кричал. Карабаиры явно понравились англичанину.

— Мадам Клеменс, кажется, держит похожих, — заметил застенчиво он.

— Вы имеете в виду ее берберов? — осведомился Ракоци. — Да, сходство есть. — Он повернулся к Лавеллу и отвел его в сторону от татарина, тут же сделавшего скучающее лицо. — Быть может, вы захотите послать ей пару таких кобылок? Вон они ходят, чепрачная и каштановая. Мне думается, Оливия будет в восторге от них.

Лавелл пожал плечами, его бледные щеки порозовели.

— Я… я боюсь, мой кошелек не позволит мне выразить таким образом, насколько ценна для меня ее дружба. — Англичанин потупился, с нарочитой старательностью натягивая на уши мохнатую русскую шапку. — А если бы даже позволил, как бы мне удалось переправить сей знак внимания в Англию? До весны дороги на запад закрыты, а если Россия вновь схватится с Польшей, о перегоне животных через Европу вообще придется забыть. Гавань Новые Холмогоры на Белом море, куда обычно заходят наши суда, затянута льдами, те вскроются только к маю. Я, возможно, и взял бы этих лошадок, но где мне их держать? Вот разве весной… — Он смешался, не зная, как выйти из ситуации, не потеряв при этом лица.

— Многие стойла в моей конюшне пустуют, — спокойно сказал Ракоци. — Я с удовольствием предоставлю их вам. Берите лошадок, не сомневайтесь. Тех, что я показал, а хотите — других. Лишняя лошадь в конюшне никогда не обуза. — Он слегка усмехнулся, и Лавеллу в этой усмешке почудился некий странный намек на что-то не относящееся к предмету их разговора.

— О нет, граф, вы слишком любезны, — запротестовал он уже на английском. — Я не могу принять столь щедрое предложение. Это ни на что не похоже, мы ведь почти не знакомы и…

— Я возьму на себя все хлопоты, Лавелл, — прервал его Ракоци. — Рекомендаций Оливии мне достаточно, чтобы считать вас своим старым знакомцем. Кроме того, жизнь дипломата полна неожиданностей. Всегда может появиться нужда спешно отправиться куда-либо… в Польшу, скажем, или в Новые Холмогоры, а казенные лошади не всегда под рукой. — Он просверлил филолога пристальным взглядом. — Что скажете, а?

Лавелл растерянно завертел головой.

— Я… я не знаю.

— Но вам бы хотелось порадовать мадам Клеменс?

Англичанин совсем потерялся.

— Да, но мне не хотелось бы обременять при том вас. — Он мучительно покраснел и набрал в грудь воздуха, собираясь выяснить, что венгр с него спросит за содержание и прокорм лошадей, но тот уже шел к Келуману.

— Пока доктор Лавелл делает выбор, я хочу осмотреть других лошадей.

— Да, — закивал головой подоспевший к ним Анастасий. — Покажи-ка нам своих лунных коней.

Татарин вздрогнул и одарил боярина неласковым взглядом.

— У меня их всего двадцать голов, — пробурчал он и, помедлив, сказал со значением: — Только трехлетки. Но этот товар не для всех.

— Двадцать?! — воскликнул Ракоци удивленно. — Ты ничего не путаешь, Келуман? Лошади этой масти встречаются крайне редко. Я имел с ними дело, но так давно, что они превратились в моей памяти в миф. — Так называемые лунные кони, именуемые в Китае небесными, покорили его сердце около тысячи лет назад.

Татарин полупрезрительно усмехнулся.

— Ступай за мной, недоверчивый иноземец. Ты увидишь все сам.

Даже в столь хмурый по-зимнему день лошади, к каким они подошли, поражали воображение. Они словно сияли, опушенные дивным светло-серебристым свечением, и были крупнее донских и татарских коньков. Правда, хвосты и гривы этих великолепных созданий имели не слишком ухоженный вид, но Ракоци знал, что, если их вымыть и расчесать, они обретут цвет серебра с чуть красноватым оттенком.

— Лунные кони, влекущие колесницу Смерти, — выспренно объявил Келуман. — Ахал-Теке.

Темные, обычно холодные глаза Ракоци вдруг помягчели. Он подался вперед и своей маленькой, облаченной в перчатку рукой погладил тянущуюся к нему морду, потом потер нос другой любопытствующей кобылке и двинулся вдоль коновязи, дружелюбно похлопывая застоявшихся лошадей и внимательно наблюдая, как они к тому отнесутся.

Возвратившись к Келуману, он твердо сказал:

— Три жеребца и шесть кобыл. Я хочу осмотреть их.

Келуман удивленно раскрыл рот и глянул на Анастасия.

— У него есть разрешение, князь?

Ответ был уклончив.

— Он западный человек, Келуман. И обычаев наших не разбирает. Но он богат, и к нему благоволит государь.

— Да продлит Всевышний его дни, — торопливо подхватил Келуман.

Анастасий кивнул и перекрестился. Он был озадачен, ибо не думал, что венгр решится на столь большую закупку, и попытался сообразить, как поступил бы на его месте Василий, но тут же оборвал эту мысль. Если бы того заботил визит иностранцев на рынок, он был бы здесь, а не посиживал дома. Значит, ему, Анастасию, оглядываться на брата не след. Кашлянув для внушительности, боярин огладил бороду.

— Граф принародно удостоился государевой похвалы, и всем было велено ни в чем ему не перечить. А второй иноземец, — он взмахом руки указал на филолога, все еще озабоченно озиравшего карабаиров, — учитель. Он человек грамотный, многодумный и должен везде поспевать. С ним загвоздки не будет тоже, ибо батюшка к нему добр.