Джо Хилл - Страна Рождества

Ознакомительный фрагмент

На каком-то уровне Вик понимала, что потеря «Роли» стала концом чего-то чудесного: она зашла слишком далеко и потеряла самое лучшее, что было в ее жизни. Это был ее нож, и отчасти она уже знала, что другой велосипед, скорее всего, не сможет прорезать отверстие в реальности, чтобы она попадала к мосту «Короткого пути», а затем возвращалась.

Вик просунула руку между матрацем и стеной, пошарила под кроватью и нашла серьги и сложенный листок бумаги. Ей хватило присутствия духа, чтобы спрятать их, когда она попала домой, и с тех пор они лежали под кроватью.

Во вспышке психологической проницательности, редкой для тринадцатилетней девочки, Вик поняла, что скоро будет вспоминать все свои поездки через мост как фантазии ребенка с очень развитым воображением, не более того. Реальные люди и события — Мэгги Ли, Пит из «Терриса», обнаружение мистера Пентака в боулинге Фенуэй-парка, — в конце концов будут представляться всего лишь грезами. Без велосипеда, на котором время от времени она отправлялась бы в поездки по «Короткому пути», невозможно будет поддерживать веру в крытый мост, который то появляется, то исчезает. Без «Роли» последним и единственным доказательством ее поисковых поездок будут только вот эти серьги в ладошке лодочкой да сложенная вчетверо ксерокопия стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса.

Ф. У. — говорили серьги. 5 очков.

— Почему это ты не можешь поехать с нами на озеро? — с поскуливающими нотками в голосе говорила за стеной мать Вик. Линда и Крис перешли к теме выезда за город на лето, чего мать Вик после болезни дочери жаждала как никогда ранее. — Чем тебе здесь заниматься?

— Своей работой. Хочешь, чтобы я тоже три недели пробыл на Виннипесоку, — будь готова жить в палатке. Чертов номер, который тебе требуется, стоит восемнадцать сотен баксов в месяц.

— Неужели три недели с Вик мне одной могут считаться отпуском? Три недели выступать матерью-одиночкой, пока ты будешь работать здесь по три дня в неделю и заниматься всем остальным, чем ты занимаешься, когда я звоню тебе на работу, а ребята говорят мне, что ты выехал с геодезистом? Вы с ним уже должны были каждый дюйм Новой Англии обследовать.

Отец низким, злобным голосом сказал что-то еще, чего Вик не разобрала, и так сильно прибавил громкость телевизора, что его, вероятно, стал слышать мистер де Зут по ту сторону улицы. А дверь хлопнула так, что на кухне загремели стаканы.

Вик надела свои новые сережки и развернула стихотворение, сонет, которого она ничуть не понимала и который уже любила. Она читала его при свете, падавшем через приоткрытую дверь, шепча про себя строки, произнося их так, словно это была своего рода молитва — это и было своего рода молитвой, — и вскоре ее мысли оставили ее несчастных родителей где-то очень-очень далеко.

Огнем стрекозьи крылья пышут смело,Грохочут камни, падая с обрыва,А колокол плывет неторопливо,Ища язык, чтоб имя прогудело.Так смертный славит собственное тело,Выпячивает ячество ретиво,Крича любой ячейкой до надрыва:

У праведника есть еще дорога:Творя добро и умножая благо,Быть тем, кем предстает он взгляду Бога, —Христом: тот, в ком жива Его отвага,В единый миг имеет лиц так много,Что лишь Отец узрит весь путь до шага.

Исчезновения. 1992–1996 гг

Русскую девочку, о которой упоминала Мэгги Ли, звали Мартой Грегорской, и в той части мира, где жила Вик, ее похищение действительно было главной новостью в течение нескольких недель. Отчасти потому, что Марта была маленькой знаменитостью в мире шахмат, наставляемой Каспаровым и в возрасте двенадцати лет получившей титул гроссмейстера. Кроме того, в те первые дни после распада СССР, когда мир еще приспосабливался к новым русским свободам, было ощущение, что исчезновение Марты Грегорской и ее матери может стать поводом для международного инцидента, предлогом для развязывания новой холодной войны. Потребовалось время, чтобы понять: бывшие советские республики слишком заняты продолжающимся распадом, чтобы хотя бы обратить на это внимание. Борис Ельцин разъезжал на танках и кричал, пока лицо у него не становилось красным донельзя. Бывшие сотрудники КГБ пытались найти высокооплачиваемую работу в русской мафии. Прошло несколько недель, прежде чем кто-то додумался осудить прогнивший от преступности Запад, но и тогда осуждение это прозвучало без особого энтузиазма.

Регистраторша отеля «Хилтон Даблтри» на Чарльз-ривер видела, как Марта вместе с матерью вышли через вращающуюся дверь теплым, дождливым вечером, незадолго до шести. Грегорские, которых ожидали на обед в Гарварде, встречали высланный за ними автомобиль. Через замутненное дождем окно регистраторша заметила, как Марта, а затем ее мать уселись в черную машину. Она подумала, что автомобиль был с подножкой, потому что видела, что русская девочка сделала шаг вверх, прежде чем скользнуть на заднее сиденье. Но на улице было темно, а регистраторша говорила по телефону с постояльцем, который злился, что не может открыть свой мини-бар, и больше она ничего не заметила.

Ясно было только одно: мать и дочь Грегорские не сели в надлежащий автомобиль, в автомобиль, нанятый для них муниципалитетом. Их водитель, шестидесятидвухлетний Роджер Силлмэн, припарковавшийся на дальней стороне транспортной развязки, был не в состоянии их забрать. Лишившись сознания, он сидел за рулем, пока не пришел в себя ближе к полуночи. Он чувствовал себя больным и похмельным, но решил, что просто (против обыкновения) задремал, а его пассажирки поймали такси. Он не предполагал чего-то большего вплоть до следующего утра и не обращался в полицию, пока не выяснил, что не может связаться с Грегорскими в их отеле.

Десять раз за десять недель Силлмэна допрашивали в ФБР, но его рассказ никогда не менялся, и он не мог предоставить никакой ценной информации. Говорил, что слушал спортивную радиопередачу, чтобы убить время — он приехал на сорок минут раньше назначенного срока, — когда кто-то постучал в окно кулаком. Кто-то приземистый, в черном пальто, стоявший под дождем. Силлмэн опустил стекло, а потом…