Либба Брэй - Великая и ужасная красота

7 января 1871 года.

Со мной происходят настолько пугающие вещи, мой дорогой дневник, что я боюсь даже описывать их. И я боюсь говорить о них с кем бы то ни было, даже с Сарой. Что же со мной будет?

Тут у меня самым странным образом сводит живот. Что же могло оказаться настолько ужасным, что Мэри не смогла довериться даже собственному дневнику? Ветер донес голоса девочек. «Слепец идет! — Уфф!» Следующая запись датирована двенадцатым февраля. Я читаю, и сердце бьется все быстрее и быстрее.

Дорогой дневник, наконец-то столь благословенное облегчение! Я не сумасшедшая, как я того боялась. Видения больше не одолевают меня, потому что я начала — наконец-то! — управлять ими. Ох, дневник, они совсем не пугающие, они прекрасны! Сара ведь и обещала, что это будет именно так, но признаюсь: я слишком боялась их сияния, чтобы позволить себе полностью углубиться в них. Я могла только втягиваться в них против собственной воли, пыталась с этим бороться. Но сегодня — ох! — это было воистину ослепительно! Когда я почувствовала, что приближается жар, я сама попросила, чтобы это пришло. Я это выбрала, я набралась храбрости… И я не чувствовала на этот раз сильного давления, меня ничто не толкало. Нет, в этот раз я ощутила лишь легкое содрогание, и тут появилось это — прекрасная дверь в свет. Ох, дневник, я прошла сквозь нее — и очутилась в мире невероятной красоты, там был огромный сад, в котором пела река, и цветы сыпались с деревьев, как нежнейший дождь. Там было все, что только можно вообразить. Я побежала, быстрая, как лань, и мои ноги были сильными, а шаг упругим, и меня наполнила радость, которую невозможно описать. Казалось, я провела там многие часы, но когда я вышла через ту дверь обратно, все было так, словно я никуда и не уходила. Я снова очутилась в своей комнате, и там меня ждала Сара, и она обняла меня.

— Дорогая Мэри, ты это сделала! Завтра мы возьмемся за руки и воссоединимся с нашими сестрами. А потом мы познаем все тайны сфер…

Меня охватывает дрожь. Обеих этих девушек, Мэри и Сару, посещали видения. Я не одинока. Где-то существуют две девушки — две женщины, — которые, возможно, сумеют мне помочь. Может быть, именно это и хотела сообщить мне Мэри? Дверь в свет. Я не видела ничего подобного… и сада тоже. Мне пока вообще не представлялось ничего прекрасного. А что, если мои видения совсем не похожи на видения Мэри? Картик сказал, что они опасны, и все, что я до сих пор испытывала, как будто доказывает правоту его слов. Картик, который вполне мог наблюдать за мной прямо сейчас, затаившись в лесу… Но что, если он ошибается? Что, если он просто лжет?

Для моей головы все это чересчур. Я закрываю тетрадь и принимаюсь прогуливаться между огромными деревьями, легко касаясь пальцами грубых неровностей древней коры. Земля под ногами усыпана желудями, сухими листьями, мелкими веточками, вокруг шевелится лесная жизнь…

Я выхожу на поляну, и передо мной возникает маленькое озеро, с поверхностью гладкой, как стекло. На другой его стороне стоит навес для лодок. И к обрубку дерева привязана старая голубая гребная шлюпка, с одним-единственным веслом. Она слегка раскачивается под порывами ветра, отчего по воде идет рябь. Вокруг никого нет, никто не может меня увидеть, и потому я, обойдя озерцо, отвязываю лодку от причала и забираюсь в нее. Теплый солнечный луч целует меня в щеку, когда я ложусь на носу лодки. Я думаю о Мэри Доуд и ее прекрасных видениях, о двери в свет, о фантастическом саде. Но если бы я управляла своими видениями, я бы больше всего хотела увидеть матушку.

— Я выбираю ее, — шепчу я, моргая, чтобы смахнуть слезы.

«Не лучше ли выплакаться, Джемма…»

Я закрываю лицо ладонями и тихо рыдаю; я плачу, пока у меня не распухают глаза. Ритмичный плеск воды о борт лодки лишает меня воли, и вскоре меня охватывает дремота…

…И сразу начинается сон. Я бегу по лесу сквозь ночной туман, дыхание вырывается изо рта маленькими белыми облачками. Я гонюсь за ланью, ее светло-коричневое тело мелькает между деревьями, как будто дразня меня, как будто она сама — часть тумана и вот-вот растает… Но я понемногу догоняю ее. Мои ноги все набирают скорость, и вот я уже почти лечу, я протягиваю руки, чтобы коснуться лани. Пальцы ощущают теплый мех — но это уже не лань, это синее платье моей матушки. Это моя мать, моя мать — здесь, в этом месте, и ткань ее платья совершенно реальна под моими пальцами. Матушка улыбается.

— Найди меня, если сможешь, — говорит она и бросается бежать.

Подол ее платья цепляется за ветку дерева, но она тут же высвобождается, сильно дернув юбку. Я хватаю лоскут ткани и прячу в лиф, и гонюсь за ней по затянутому туманом лесу, и выбегаю к руинам древнего храма, где пол усыпан лепестками лилий. Я боюсь, что потеряла ее, но она манит меня, стоя на тропе. Я снова бегу сквозь туман, и вдруг мы попадаем в школу Спенс, и взбегаем по бесконечным ступеням, мчимся по коридору третьего этажа, где длинным рядом висят портреты. Я бегу на звук смеха матушки, и мы взлетаем по лестнице еще выше, — и вдруг я остаюсь в одиночестве на площадке перед запертой дверью в восточное крыло… Воздух тихо нашептывает колыбельную… «Приди к нам, приди к нам, приди к нам…» Я сильно толкаю дверь ладонью. Но за ней вовсе не обгоревшие руины. Там комната, полная живого света, с золотыми стенами и сверкающими полами. Матушка исчезла. Вместо нее я вижу маленькую девочку, сжимающую в руках куклу.

Девочка смотрит на меня большими немигающими глазами.

— Они обещали мне куколку…

Мне хочется сказать: «Извини, я не понимаю», но стены вдруг начинают таять. Мы оказываемся среди голых деревьев, снега и льда, на режущем холодном ветру. С горизонта надвигается тьма. Надо мной нависает лицо мужчины. Я знаю его. Это Амар, брат Картика. Он замерз, заблудился, он убегает от чего-то, чего я не вижу. А потом тьма говорит мне:

— Так близко…

Я внезапно просыпаюсь и какое-то мгновение, глядя на солнечные блики на воде, не могу понять, где нахожусь. Сердце в груди колотится как сумасшедшее, словно готово выпрыгнуть наружу. Сон кажется куда более реальным, чем вода, лижущая мои пальцы. И мама… Она была так близко, что могла коснуться меня… Почему она убежала? Куда она меня вела?

Мои мысли прерывает негромкий девичий смех. Я не одна. Смех повторяется, и я понимаю, что это Фелисити. В голове все перепуталось. Стремление догнать маму, ускользнувшую от меня даже во сне. Мистическая загадочность дневника Мэри. Ослепляющая ненависть к Фелисити и Пиппе, и ко всем, кто идет по жизни легко, без забот. Они выбрали не тот день и не ту девушку, чтобы устраивать свои жестокие шутки. Я им покажу настоящую жестокость. Я сломаю их тонкие шейки, как сухие веточки…