Дэвид Уильямс - Звездолёт, открытый всем ветрам (сборник)

Рядом со мной доктор миссис Сарью В, Тамхан, подвешенная за косу над травой…

В мастерской я продолжаю работать. Темная материя — удивительный материал, он может передать чувство времени, его вкус, его структуру!

Она передает то, чего сейчас я не вижу, — сады космоцентра Сатиш Дхаван, моросящий дождик, последний дождь в моей жизни… Я жду, когда объявят мой рейс, а Сарью рассказывает про дедушку, что она пыталась его найти, но так и не смогла…

Я испытал облегчение и разочарование одновременно.

— Ничего, — сказал я. — Уж если у вас не вышло, то и никто не смог бы его найти.

Доктор миссис Сарью В. Тамхан висела на своей косе. На бумаге она числилась академиком сомнительного платного «университета» в Фагваре, но источники ее финансирования были неясны — корпорации, государственные организации, анонимные миллиардеры? — кто-то, кто верил, что самым драгоценным сырьем Индии была сама Индия.

В культурном отношении ее можно было сравнить с коброй, охраняющей семенной банк. Коса ее была сорок три тысячи километров в длину.

Она простиралась за пределы атмосферы до самой платформы Чандраян — индийского искусственного спутника — и ее геостационарной орбиты над штатом Андхра-Прадеш.

Без ее ведома ни один воробей не успевал взмахнуть крылышками в Индии и прилегающих территориях.

— Послушай, Навин, — сказала она. — Я его не нашла. Но он нашел нас. — Это она про моего дедушку. Дедушка Заячий Зуб.

Она чуть качнулась — возможно, возникли возмущения на орбите или воздушный фронт зацепил. Конечно, коса ее была не вся из волос: в нее были вплетены армирующие пряди из полиэтиленовых блоков и изолирующие стержни, воткнутые наподобие восточных гребней, для защиты от атмосферного электричества…

— Мы уже не успеем встретиться, — наконец вымолвил я.

— Но ты же еще не улетел! Кто сказал, что тебе суждено улететь? Можешь остаться, продолжить лечение…

— Довольно, Сарью, я умоляю, — лечение после пожара было дорогостоящим и подчас экспериментальным. Ласковые врачихи, похожие на белых мышей в своих стерильных паранджах, цокали языками и тихо переговаривались над моими ранами и ожогами… но еще труднее поддавались лечению подцепленные на горе инфекции. Они сопротивлялись воздействию широкоспектральных препаратов и откликались только на какую-то там экологическую терапию внутренних органов. Она подействовала так хорошо, что хуже не придумаешь.

Ткани организма одичали. Врачих озадачили немелкоклеточные раковые опухоли, которые принялись за мои легкие, кожу и череп, и не было у белых мышек в паранджах решения этой задачи.

При условии продолжения непрерывных, инвазивных, палаческих процедур, возможно, удалось бы замедлить развитие рака. Без этого мне оставалось лет десять — возможно, и меньше…

— Ну ладно, — недовольно сказала Сарью. Вздохнула, подтянула ноги и села в воздухе по-турецки. Я отвернулся. Мы с ней были друзья; я ее огорчил.

— Это не все, — сказала она. — Он уже тут. — Она кивнула в сторону соседнего зала ожидания. — Он попросил у нас разрешения с тобой встретиться.

Я посмотрел туда. Где-то там внутри был Дедушка Заячий Зуб.

Может, сидит, может, стоит. Может, подтянутый, с прямой спиной, а может, беспомощно сгорбился и опирается на палочку.

Что ему от меня понадобилось?

Возобновить родственные связи? Воздать за пережитое? Может, деньги?.. (Когда мои скульптуры начали покупать, у меня голова пошла кругом от предлагаемых сумм. «А что ты думал, — говаривала Сарью, — работа художника всегда дороже ценится после его смерти».)

А что мне было от него нужно?

Ворваться внутрь, хряснув дверью, измолотить кулаками его лицо?

Обнять его, простить и тем обрести душевный покой?

Что успокоило бы мою душу?

Я прислушивался к себе, ожидая ответа, и все ждал его и ждал, и вот уже по радио объявили мой рейс, и я повернулся, и распрощался с Сарью, и поднялся на борт.

Луна. На ней я обрету уединение, и покой, и материалы для новой, так долго жданной, партии работ. Если рассуждать головой, то для меня нет лучше места умереть.

Мое судно управлялось хитрыми системами, моделирующими поведение бенгальских тигриц. Я слышал их голоса в полете, их ворчание, их рыки, их фырчание и мявканье, и нечленораздельное бормотание… Они вспрыгнули на Луну, как на добычу…

Я поселился на лунной базе и работал над многими скульптурами, пока не приступил вот к этой, только что мною законченной.

И вот теперь, в мастерской, я встаю, слыша аккорд ситара, который начинается в момент рождения или еще раньше и звучит на протяжении всей жизни, не прерываясь, так что мы забываем, что слышим его, до самого последнего мгновения перед смертью.

И я стою перед скульптурой — невидимым залом ожидания. Тянусь к двери и воображаю, что за ней стоит дедушка.

Что успокоит мою душу?

Ответ на это, разумеется, — ничто.

Энди Миллер

Искусственный спутник любви

Арчи запустил руки в карманы серых штанов и вывернул их наизнанку, так что карманы торчали наружу, как белые флажки. Он встал у окна своей опустевшей квартиры и вымучил улыбку; ибо за окном возвышалась стеклом и бетоном «Розничная торговля У. Сопли и Сочувствующие», где он проработал 50 лет. Сначала разгружал прицепы; развозил тела на поддонах — сотни тел, забальзамированных стоймя в стеклянных гробах, которые он складывал рядами согласно номерам в каталоге. Последние двенадцать лет он был в службе переработки отходов. Работал на совесть.

И нечего ему было теперь предъявить за всё своё усердие. Почти что нечего. Разве что копченую треску в магазинной обертке на дубовом паркете. Ещё рядом с ней буханку ржаного хлеба и задутые свечи в лужицах застывшего красного воска. Вот и всё его добро, и пора было отсюда уходить.

Он огляделся в поисках своего серого спортивного пальто и старых ботинок; пальто оказалось на крючке на двери в ванной, в рукав всунут скомканный галстук в красную крапинку — а в правом кармане связка ключей. А где же ботинки? В спальне их не было возле кровати, продавленной с обеих сторон от многих лет спанья двух человек. И под грудой грязного белья их не было, белья, которое он не мог собраться с духом постирать, потому что оно напоминало ему о ней.

Он мысленно пробежал назад жизнь.

Там была женщина в парке, красивая женщина; вот они быстро шли по улице, по хрустящему осеннему воздуху; затем она дышала теплом ему в ухо и приглашала его наверх, вот в эту самую квартиру… Это было вчера… или на прошлой неделе… или сегодня было бы сорок три года тому… Какая разница. Арчи всегда говорил, что хотел жить громко — что бы это ни значило. А вместо этого он день за днем торчал на работе, пока годы не слились в один нераспутываемый ком и пока время не потеряло смысл.