Дональд Уэстлейк - Людишки

— Деревня всемирного масштаба, — сказала Мэри-Энн Келлини.

— Угу, — ответил Фрэнк. — Но ведают ли они, что творят? Не думаю.

— Какая разница? Главное — чтобы они были довольны.

— Ладно, ладно, — буркнул Фрэнк. — А они довольны?

Женщина с легким любопытством покосилась на него.

— Почему нет?

— Потому что они знать не знают про Алькатрас, — объяснил Фрэнк. — Не знают, кто есть кто. Почти все там имеют весьма растерянный вид.

— Не понимаю вас, — сказала женщина.

— Когда вы одеваетесь, ваше платье служит вам своего рода знаменем на весь день, — пояснил Фрэнк. — Вы делитесь с людьми собственным мнением о себе. Мы все так делаем. Вы войдете в здание суда в одежде с надписями? «Собственность Алькатраса», к примеру?

Женщина улыбнулась и снова взглянула на него.

— И вот вы оделись как мужлан из рабочего класса, — сказала она. — Я верно рассуждаю?

— Я одет как человек, только что вышедший из тюрьмы, — ответил Фрэнк. — Сшибу пару долларов, оденусь немножко иначе. Как парень, который собрался на вечеринку.

Когда Фрэнк заговорил о «паре долларов», женщина перестала улыбаться. В ее голосе сквозили покорность судьбе и тревога за него.

— Вы собираетесь обратно, Фрэнк?

Он сделал вид, будто не понимает.

— Куда это обратно? К преступным деяниям?

— К глупым преступным деяниям. — Она сделала ударение на слове «глупые». — А стало быть, и к тюремным нарам. Вы умный человек, Фрэнк, и знаете это сами. Вы обмотаны резинкой, и второй ее конец привязан к нарам.

— Я кое-чему научился. — Фрэнк постарался придать своему голосу самоуверенные нотки, будто истинный знаток. — И меня не так-то просто будет найти.

— Да уж конечно, — молвила женщина.

Фрэнк не думал, что ему придется вести такой разговор с кем-либо, кроме самого себя, и уж наверняка не ожидал, что его собеседницей будет хорошенькая женщина-правовед в кондиционированном салоне «сааба», мчащегося по шоссе со скоростью шестьдесят миль в час.

— Что значит «глупые преступления»? — спросил он.

— Мелочевка, — ответила женщина. — Кражи со взломом. Проникать в дома и красть встроенные сейфы, Боже мой!

— А что? — ощетинился Фрэнк. — В стенных сейфах хранятся ценности, они-то мне и нужны.

— Какие такие ценности? — сердито спросила она. — Что вы имеете в виду, говоря о ценностях? — Должно быть, Мэри-Энн — очень хороший правовед. Она продолжала: — Триста, четыреста долларов? Украшения? Сколько вам даст за них скупщик краденого? Десять процентов?

— Иногда и больше, — буркнул Фрэнк.

— Этого хватит на неделю. Если повезет, то на месяц. А потом надо опять идти на дело и рисковать. Каждый раз. Не важно, сколько раз вам удастся избежать ареста: когда вас поймают, это будет не в счет. А поскольку все против вас, рано или поздно вы непременно попадетесь. Это — единственно возможное завершение цикла.

— Ладно, стало быть, я исправлюсь. — Фрэнку уже надоел этот разговор, и он уставился в окно, за которым проносились сельские красоты: деревья, фермы, опять деревья.

Но женщина не унималась.

— Вы не исправитесь, Фрэнк, — возразила она. — Вы такой, какой есть, и сами это знаете.

— Рецидивист, — проговорил он так, словно это была шутка.

— Но вы можете уйти в отпуск, — предложила женщина. — Отпуск и «завязка» — не одно и то же. Завязав, вы будете вынуждены искать работу, жилье…

— Дохлый номер.

— Знаю. Об этом я и говорю, Фрэнк. Если вы вломитесь в дом и унесете пять тысяч, вам нет нужды опять идти на дело следующей же ночью.

— Никакой нужды.

— Вот именно. Вы отходите от дел, пусть и ненадолго, а потом, когда деньги кончаются, снова беретесь за работу.

Фрэнк засмеялся, представив себе, как он то и дело поспешно «берется за работу», и сказал:

— Да, похоже, вы говорите обо мне.

— Но если бы вы совершили всего одно преступление, — продолжала женщина, — и получили миллионов пять, вам больше не было бы нужды выходить из отпуска.

На сей раз Фрэнк засмеялся от удивления.

— Пять миллионов? И где же лежит такая кубышка?

— Не спрашивайте меня, Фрэнк, — полушутя-полусерьезно отвечала женщина. — Я вам не уголовница и не подстрекаю вас к преступлению. Я говорю лишь, что вы определенно вернетесь в тюрьму, если и впредь станете преступать закон за пять тысяч долларов.

Он понимал, что происходит. Это был испытанный прием всех законников; они норовили внушить вам, будто у вас есть выбор, но потом выяснялось, что первый путь плох, а второй вам и вовсе заказан. А посему в конце концов вы делаете именно то, чего хотят законники. Иными словами, ничего не делаете.

— Стало быть, вместо того чтобы красть по пять штук, я должен сидеть дома и мечтать о краже пяти миллионов, правильно? И не ходить на дело, пока не подвернется такой крупняк.

— Вы неисправимы, Фрэнк, — сказала женщина, — и сами это знаете. Значит, вам лучше всего отойти от дел.

— С пятью миллионами в кубышке.

— Или с другим наваром.

Они въехали в Омаху около семи вечера. Вздымавшийся ввысь среди пустыни город напоминал груду детских игрушек в песочнице; багряное солнце еще висело на западе, но дети уже отправились по домам обедать. Когда сельское шоссе превратилось в городскую улицу, зажглись фонари — хилые и тусклые по сравнению с розовым светом солнца.

Фрэнк и Мэри-Энн болтали о законе, обменивались анекдотами; он поведал ей несколько историй о своих злоключениях в суде, а она ему — о клиентах и о том, что, похоже, в безднах души каждого человека непременно найдется жульническая жилка. Мэри-Энн не вела уголовных дел или судебной защиты, она сидела за столом в крупной юридической фирме, и клиентами ее были дельцы, норовившие обставить друг дружку. Фрэнк решил, что, сажая его под замок, общество поступает несправедливо, коль скоро у каждого его члена тоже какая-нибудь пакость на уме. Но никто никогда и не говорил, что жизнь должна быть справедливой.

Перед первым же красным светофором женщина показала на свою сумку — здоровенную коричневую торбу из мягкой кожи, лежавшую между ними на сиденье, — и сказала:

— Там есть деньги. Возьмите сотни три.

Фрэнк встрепенулся.

— Что это вы такое говорите?

— Вам же надо на первое время. На дорогу. Если я не дам вам денег, вы снова начнете искушать судьбу, в первый же день после освобождения.

— Не могу я взять ваши деньги, — ответил Фрэнк. На самом деле ему просто было мало трехсот долларов. Три тысячи — уже нечто более похожее на необходимую сумму, если учесть, что надо долететь до Нью-Йорка, прикупить кое-какой одежонки, оплатить постой в гостинице. А еще то да се, по мелочам. Тысячи четыре или пять, никак не меньше. Но Фрэнк не собирался говорить этого вслух.