Танит Ли - Сабелла

— Мисс Кервау?

— Вовсе нет.

— Нет? — мальчик в замешательстве уставился в квитанцию на посылке, растерялся, не зная, что ему теперь делать, глаза его подозрительно заблестели. Он был в возрасте постоянного смущения, когда подростки могут только продумать последовательность шагов в зависимости от того, поступит ли их оппонент тем или иным заранее известным образом. Если же собеседник реагирует не так, как ожидалось — это полностью обескураживает их. По сценарию мне полагалось воскликнуть «Ах! Зачем же! О да…» — и прижать цветы к груди, как младенца. Посыльный улыбнулся бы («Какой милый мальчик!»), и мы оба остались бы довольны. А теперь он теребил квитанцию, совершенно выбитый из колеи.

— Тут написано… написано: «Мисс Кервау».

— А там сказано, кто отправитель?

Бедный мальчик и не подозревал, что меня трясет от страха раз в двадцать сильнее, чем его.

— Конечно. Дж. Винсент.

— Заберите их.

— Но, мисс Кервау…

— Моя фамилия вовсе не Кервау.

— Леди, это специальный заказ! Он стоит двадцать три кредита плюс доставка… — глаза посыльного были полны слез. Я поняла, что он никогда не уйдет. Он останется здесь, пока зеленые бутоны не станут бурыми, а белая куртка не обратится в лохмотья на его скелете.

И я сложила руки на груди — чтобы прижать несчастный букет, как младенца.

— Ладно. Давайте сюда…

Что-то щелкнуло у него в голове. Ему не нужно было продумывать ответ заранее — обида сделала все за него.

— Не надо мне ваших одолжений, леди!

Я не дала ему чаевых и закрыла дверь. Мальчишке было пятнадцать, он работал на «Расцвет-студию», и ему были нужны деньги. Но цветы прислал Джейс…

Я поставила хрустальный гроб на пол. Меня терзало такое же предчувствие, как тогда, когда я впервые увидела шкатулку Касси. Но взрыва не произошло, записки тоже не оказалось. Да она и не была нужна. Цветы, как известно, кладут на могилу.

Они были прекрасны, эти розы. Я не знала, что с ними делать. Надо было уничтожить их, потому что их прислал Джейс, потому что так присылают врагам отравленные платки и перчатки.

Но они были не отравой, а воплощенным очарованием. Так что я сцедила воду и поставила их в одно из керамических кашпо матери. Когда он придет, я любезно поблагодарю его.

Потом я села ждать на кухне. Сквозь штору на окне были видны сломанные качели и апельсиновое дерево, под которым тот тип избил, изнасиловал меня и ушел живым. Как же его звали?

Посыльный из цветочного салона давно уехал, но теперь, похоже, вернулся — в прихожей раздался звонок. Руки мои дрожали, сердце отчаянно колотилось. Но за дверью вновь оказался не его силуэт.

— Мисс Кервак, вам ящик вина.

Итак, Джейс Винсент прислал мне ящик вина. Это обошлось ему в две сотни кредитов. Я не впустила посыльных, приказав им оставить вино на крыльце.

Прежде чем они уехали, я достала розы из кашпо и положила рядом с вином. Я даже не стала отрицать, что моя фамилия — Кервак. Записки опять не было.

Я сидела на паркете в холле, у стены, куда не доставало кровавое пятно витража, и ни о чем не думала. Сердце билось редко и тяжко. Вино пьют на похоронах.

Звонок.

— Мисс Квит?

Во мне что-то надломилось, и я расхохоталась. Это же смешно, это же весело! Он прислал мне плюшевого медведя — трехногого и белого. Если расстегнуть такому мишке брюхо, внутри окажется флакончик духов в коконе из белого атласа. Глаза у медведя были холодные. Холодные синие глаза. Как у той змеи.

Я закрыла дверь, скорчилась и попыталась вызвать рвоту. Но внутри было сухо, как в выжженном солнцем канале.

Наверное, он все же не был уверен, что я виновна. Я все еще могла притвориться честным ничтожеством и позвонить в полицию Озера Молота. Поэтому он облекал свои угрозы в форму даров, на которые я не могла бы пожаловаться. Благовония, которыми умащивают мертвецов. Ладан и мирра.

Потом я снова томилась ожиданием. Весь день. Порой дом потрескивал, и мое сердце начинало бешено колотиться. Можно было бы позвонить Борову: «Дядюшка, вы юрист. Понимаете, меня преследует один человек…» Но Боров не станет слушать, а если прислушается, то захочет узнать больше. Слишком много.

Когда он вернется, у тебя не будет выбора, Сабелла. Тебе придется убить его. А значит, ты встретишь его любезно и станешь смотреть, как он, подобно всем прочим, поддается действию магнита. Все, что от тебя требуется — это хоть ненадолго возжелать его. Разве это так трудно? Его кожа — гладкая и золотая, как теплое дерево, без единого изъяна, его волосы — черный агат. Его кровь — кроваво-алая. Воздух, чтобы дышать, Сабелла. Воздух…

И все же, все же… Что-то в нем пугало меня. Мне не хотелось прикасаться к нему, даже просто пройти слишком близко. Я боялась его.

Подумай о мужчине под апельсиновым деревом. Ты могла уничтожить его в любую минуту, но сдержалась — не потому, что боялась, хотя ты была в ужасе, но потому, что не хотела брать грех на душу. Помнишь?

Джейса ты можешь убить. Это не грех, а самозащита.

Когда он вернется.

На крыльце в лучах закатного солнца сверкало вино, увядали розы, таращил глаза медведь. Поднялся ветер, как в тот день, когда я вернулась из Ареса. День, вечером которого меня отыскал Сэнд.

Пепел к пеплу, прах к праху. Песок… к песку.

Но Джейс — не прах, не песок, не агат, не дерево и не бронза. Он — кожа, кости, мышцы, сухожилия, ферменты, атомы. Его никто не выдумал. Он настоящий.

Больше я не стану открывать дверь. Я оставила охранную систему включенной, поднялась наверх и легла на кровать под газовым пологом.

Отче наш…

Я задремала… Вдруг оказалось — в комнате стоит чернильная тьма. Ночь внутри и снаружи. Шум. Кто-то внизу долбился в стеклянную дверь. В наше время стекла не бьются — если только их специально не делают бьющимися. Он не может не знать этого. И все же зачем стучать, если есть звонок?

Я лежала и ждала, когда стук стихнет. Но он не прекращался. Что ж, я смогу перетерпеть шум. Хоть все кулаки себе в кровь отстучи, ублюдок.

А потом уши резанул высокий девичий крик.

Я рывком села, сбросила ноги с кровати. На некоторые вещи всегда реагируешь совершенно предсказуемым образом, как тот пятнадцатилетний посыльный. Если на моем крыльце кричит девушка — значит, что-то стряслось. Однажды в Озере Молота меня прямо посреди улицы начала допрашивать полиция, потому что в баре, из которого я вышла, подрались две девицы. Девушка на крыльце продолжала вопить, и теперь я сумела разобрать, что она повторяет одно и то же: «Эй! Эй! Эй!».

У меня уже давно выработалось умение видеть в темноте. Света звезд мне было достаточно, чтобы через окно наверху увидеть на крыльце силуэт — на сей раз белый, — прижавшийся к стеклу двери. Она не увидела меня, эта кричащая девица, и вновь начала долбиться в дверь — громко, настойчиво.