Ричард Матесон - Смертельный номер

— Пытаюсь добраться до истины, приятель.

Не сводя глаз с Гарри, Макс перегнулся через стол и выдвинул средний ящик. Достав из него два сложенных вместе листа бумаги, он развернул один из них.

— Это я обнаружил однажды в кармане плаща Кассандры, — небрежно объяснил он.

Гарри снова сглотнул. Я отчетливо слышал тот сухой звук, которым сопровождалось это рефлекторное движение. Он мрачно следил за тем, как Макс вернулся к креслу и, усевшись, стал читать письмо.

«Иногда задаюсь вопросом, почему я еще занимаюсь его делом. Признаюсь, что теперь он существует для меня лишь как источник доходов. И должен признаться, источник уже иссякший. Он уже ни на что не способен, но слишком упрям, чтобы признать это. Если он по-прежнему будет корчить из себя дурака на сцене, я выгоню его из агентства, и пусть им занимается какой-нибудь сопляк».

— Мне продолжить?

Гарри пристально смотрел на него, его глаза казались двумя осколками камня. Я мельком подумал, что этот взгляд, должно быть, погубил несчетное количество деловых контрактов.

— Мы живем в жестоком мире, Макс, должен тебе заметить, — с глубоким спокойствием заговорил он. — И не стоит искать человека, который станет осыпать тебя одолжениями.

— Псы, пожирающие друг друга?

— Примерно так.

Теперь он решил не показывать Максу ни следа слабости. Сделал презрительный жест в сторону письма, которое Макс держал в руках.

— Из-за этой безделицы ты устроил всю эту ерунду? — поинтересовался он. — Всего лишь потому, что я написал нелестную для тебя записку?

«Нелестную? — подумал я. — Оскорбительную, негодяй!»

— Нет, не поэтому, — бросил Макс.

Несмотря на свою решимость, Гарри не смог удержаться от дрожи, охватившей его, когда Макс развернул второй лист бумаги. (Возможно, я вздрогнул тоже. Кто знает?)

— «Нотариально заверенные свидетельские показания, — стал читать Макс, — ночного портье отеля „Эссекс-хаус“». Ему была предъявлена твоя фотография, дорогой Гарри, вместе с этой женщиной. «Да, я утверждаю, что видел этого человека, когда он входил в номер пятьсот двадцать пятый в ночь на двадцать восьмое апреля».

— Не из-за чего было так хлопотать. Да, я трахался с твоей женой! — прервал чтение Гарри с отчаянной бравадой. — И что из этого? Не я затевал этот роман. Она ко мне сама приставала. Ну, пришлось доставить ей удовольствие. Большое ли дело! А чего ты ожидал? Ты, который уже ни на что не годен в постели!

Если бы на месте моего сына был я и в моих руках оказался пистолет, мозги Гарри уже были бы выбиты из черепа. Бешенство, которое вызывал во мне этот человек, проистекало не от одной какой-либо причины. Резоны?

Первый. Предположение, что он близок с Кассандрой.

Второй. Его наплевательское отношение к происшедшему.

Третий. Попытка уйти от ответственности, переложив вину на Кассандру. Это, видите ли, было ее желанием, ее требованием, а значит, и ее виной. А он только ублажил эту суку.

Четвертый. Оскорбление, нанесенное моему сыну обвинением в импотенции.

«Убей его!» — билась в моей голове горячая мысль.

Но реакция Макса была совершенно неожиданной. Он не поднял пистолет и не выстрелил ему в голову, а только с глубочайшим презрением (презрением!) смотрел на Гарри.

— Ирония происшедшего, — наконец процедил он, — ирония из иронии заключается в том, что я доверял тебе. Считал тебя своим другом.

— В чем сильно ошибся. — Гарри не успел договорить, как тут же понял опрометчивость своего цинизма. Ответ прозвучал самоубийственно, но он уже не мог остановиться. — Если ты ожидаешь извинений, забудь об этом.

«Он просто сошел с ума», — мелькнула у меня отчетливая мысль. И я вздрогнул, увидев смотрящее в лицо Гарри дуло пистолета. Его остановившиеся глаза казались неживыми.

— Есть только одна вещь, которой я ожидал, — выговорил Макс. — Возможности отомстить. И час мщения настал.

ГЛАВА 10

Гарри ощутимо напрягся. Смерть стояла рядом с ним, он чувствовал ее присутствие. Я видел это по его лицу.

Но Макс продолжал говорить, и это сбивало с толку.

— Ты никогда не понимал меня, не так ли? Тебе и в голову не приходило вообразить, какую уйму времени я вкладываю в свою работу? Сколько сил отдаю на то, чтобы совершенствовать приобретенный опыт?

«Что это за отступления? — недоумевал я. — Он собирается стрелять в Гарри или нет?»

Тот, я не сомневался, ломал голову над этим же соображением. Он непонимающе смотрел на Макса, ощущал витавший в воздухе запах смерти, но не понимал, когда она может его настигнуть.

— В своей области я был лучшим, — продолжал Макс, и в его словах не было похвальбы. — Как до меня лучшим был мой отец. Самым сильным из профессионалов.

Может быть, ты спросишь почему? Я тебе отвечу — потому что я видел все. ВСЕ! Суть мельчайших деталей. Суть всего происходящего.

Неким сверхъестественным образом это было подобно тому, будто я слушал самого себя. Будто я уже говорил это однажды. Макс и я, мы были очень схожи. Так же были схожи наши голоса (когда я владел своим).

И те слова, что сейчас произносил мой сын, когда-то произносил я. Не дословно, разумеется, но рассуждал я точно так же, как он.

— Да, я видел суть всех деталей, — продолжал Макс. — Я обращался к каждому из собравшихся: и к тому, кто сидел в первом ряду, и к тому, кто сидел в последнем. И говорил я с ними так, будто слова эти мне только что пришли в голову, а не повторялись со сцены в течение двадцати лет.

Боже милостивый, это было эхо моих собственных рассуждений.

— Я готовил монологи не только для публики, которая их слушала, но и для себя тоже. И я размышлял нал ними. За теми словами, которые я произносил вслух, стояли неслышные слова. И над ними я ломал голову. Это и называется деталями.

Не улыбнулся ли я? Нет, конечно, ибо я не мог этого сделать. Но в глубине души я улыбался, ибо сейчас мою озябшую душу согревало сладостное тепло воспоминаний.

Теперь Макс опустил пистолет и снова начал мерить шагами кабинет. Я видел, с каким подозрением следит за ним Гарри, и знал, о чем он думает. «Что теперь?» Этот вопрос был написан у него на лбу, и я думал о том же самом. Думал, несмотря на удовольствие, которое получал от слов своего сына.

— Детали, — повторил Макс, сделав акцентирующий жест. — Ты не должен удивлять публику по-настоящему. Ты должен удивлять ее «притворно». Публика ненавидит настоящее, подлинное удивление и непонимание, потому что это неожиданно, а значит, не может доставить удовольствия.