Джон Соул - Проклятие памяти

По временам она беспокойно вглядывалась в мониторы – ее удивляло, что они продолжают вычерчивать зелененькую кривую – жизнь Алекса.

Ведь он мертв – и по темному экрану должна бежать прямая, только прямая линия...

Потом она долго уверяла себя, что он только спит, а вовсе не умер.

Если бы только он действительно спал...

Нет, он был в коме, и что бы там ни говорили ей, он вряд ли сможет из нее выбраться.

В каком-то уголке сознания назойливый голос без устали твердил ей, что она дожидается не того, когда сын ее откроет глаза и произнесет "мама". Нет – она ждет, когда решится собственной рукой снять с его запекшихся губ респиратор и избавить от страданий – и его, и себя.

Она не помнила, как долго звучал в ней этот мерзкий голос, но понимала, что мало-помалу начинает верить ему. Все равно сегодня, чуть позже – или завтра, может быть – когда результаты всех тестов будут изучены, ей и Маршу придется принять самое трудное решение в их жизни.

Смогут они?

Если мозг Алекса все же мертв, поддерживать в теле его подобие жизни было бы просто жестоко – по отношению к Алексу.

И по отношению к ним.

Она вновь уставилась на приборы, плотным кольцом окружавшие смертное – она была в этом уверена – ложе ее ребенка.

Почему они не дадут ему спокойно умереть?

И тут же поняла – что бы с ним ни случилось, каков бы ни был приговор врачей, умереть ему – она сама – ни за что не позволит.

Потому что если бы могла сделать это – то уже бы наверняка сделала. Возможностей за последние часы у нее было немало. Всего-навсего снять с лица Алекса респиратор. Она умеет отключать сигнализацию. Да и заняло бы это совсем немного времени – одну или две минуты.

Но она не сделала этого. И хотя голос в дальнем уголке мозга продолжал уверять ее, что ее сын мертв, другой голос, возражавший – он жив, и не может умереть, – с каждым часом звучал все громче.

Дверь в палату неожиданно распахнулась и на пороге появилась Барбара Фэннон; тихо прикрыв за собой дверь, она озабоченно взглянула на Эллен.

– Господи, уже восемь утра. Вы же здесь всю ночь, Эллен.

– Я знаю. – Эллен невесело улыбнулась в ответ.

– Марш в кабинете у Фрэнка, первые результаты уже обработаны. Они сказали, что ждут вас, и...

Несколько мгновений Эллен раздумывала, потом медленно покачала головой.

– Нет. Я останусь здесь, с Алексом. Все, что мне... положено знать, Марш и сам мне скажет.

Секунду Барбара колебалась, затем кивнула.

– Хорошо, я передам ему. – Она вышла из палаты, оставив Эллен с Алексом.

– Дела, в общем, плохи, – сообщил Фрэнк Мэллори. – То есть ситуация близка к наихудшей. И боюсь, что...

– Посмотрим. – Шок и усталость последних часов, казалось, лишили голос Марша Лонсдейла какой бы то ни было интонации. Разум – и это удивляло его самого – оставался, однако, абсолютно ясным. Медленно и скрупулезно он еще и еще раз просматривал результаты многочисленных тестов, проделанных за прошедшую ночь, надеясь, что хотя бы один из них даст ему повод сомневаться в мрачных прогнозах Фрэнка.

Но, похоже, Мэллори прав. Положение действительно было критическим.

Наибольшее опасение вызывало обширное повреждение коры головного мозга. Обломки костей, казалось, усеяли его сплошь; кора была словно вспахана ими. Височная область пострадала больше всего – но и лобный и теменной отделы тоже находились не в лучшем состоянии.

– Ладно... я, в общем-то, в этом не специалист, – произнес наконец Марш, не решаясь высказать то, что они с Фрэнком прекрасно знали: пациенты в состоянии Алекса автоматически заносятся в категорию "неоперабельный случай".

Сам Фрэнк Мэллори всегда предпочитал выражаться определенно.

– Марш... если он вообще выживет, он наверняка не сможет говорить и ходить... а возможно, даже и слышать. Зрение, быть может, он сохранит – затылочный отдел поврежден меньше других, ты сам видел. Но это вряд ли ему поможет – он просто не сможет отдавать себе отчета в происходящем вокруг... да даже о себе самом, чего там... И все это, повторяю, – только в том случае, если он все же выйдет из комы.

– Нет, Фрэнк, я не верю в самое худшее, – взгляд Марша, устремленный на коллегу, был холоден.

– Не веришь или не хочешь верить?

– В данном случае это неважно, – бесстрастным тоном ответил Марш. – Для Алекса будет сделано все, на что только способна медицина.

– Само собой, Марш, – пожал плечами Фрэнк. – Ты же сам знаешь – мы все будем стараться сделать для него все возможное.

Марш Лонсдейл, казалось, не слышал его.

– Фрэнк... я хочу, чтобы ты разыскал Торреса из Пало Альто.

– Торреса? – удивился Фрэнк. – Раймонда Торреса?

– А ты думаешь, кто-нибудь, кроме него, сможет помочь моему сыну?

Мэллори молчал, раздумывая, почему именно этому человеку решил Марш Лонсдейл доверить жизнь Алекса.

Родившийся и выросший в Ла-Паломе, Раймонд Торрес был одним и самых одаренных студентов медицинского колледжа, собственно, сомнений в его одаренности никогда ни у кого не возникало. Из Ла-Паломы Торрес уехал давно, сразу после окончания колледжа, и обосновался в Пало Альто, приезжая в родной город лишь иногда, чтобы навестить свою старую мать Марию. Среди старожилов-"калифорниос" ходили сплетни о том, что мать свою Раймонд Торрес не любит. Она, дескать, напоминает ему о происхождении, а именно об этом Раймонд Торрес жаждал забыть больше всего на свете. О нем и так долгое время говорили как о курьезе – парнишка с задворок миссии сумел каким-то образом выбиться в люди.

Однако за годы, проведенные вдали от Ла-Паломы, Торрес сумел приобрести репутацию человека-загадки даже в самых авторитетных медицинских кругах. Для тех, кто относился к нему с почтением, его высокомерие и отчужденность были несомненными признаками гениальности, для противников – типичными "симптомами выскочки", которому приходится отвоевывать себе место под солнцем.

Не подлежал сомнению, по крайней мере, один факт – Раймонд Торрес был одним из крупнейших специалистов в стране по структуре и деятельности человеческого мозга. В последние годы он несколько изменил направление своих исследований – теперь сферой его интересов стали нейрохирургия и некоторые смежные области.

– Но ведь большинство его работ – на стадии эксперимента, – напомнил Фрэнк. – И, думаю, на человеческом мозге он свои методы еще не опробовал.

– Раймонд Торрес, – голос Марша дрожал, и Фрэнк понял, что прежний бесстрастный тон был лишь попыткой скрыть переполнявшее его отчаяние, – Раймонд Торрес знает о человеческом мозге больше, чем кто-либо другой в нашей, черт ее возьми, благословенной стране. Его опыты по восстановлению функций, Фрэнк, – это больше, чем невозможное. То есть и я бы ни за что не поверил в них, если бы мне не довелось самому увидеть результаты. И я хочу, чтобы он сделал это же с Алексом.