Питер Страуб - Мистер Икс

– Я отвергаю саму мысль о том, что ты способен перемещаться во времени, – заявил Кордуэйнер. – Ведь это я перенес нас в прошлое на Вэгон-роуд.

– Кто ж тогда перебросил нас сюда? – спросил я.

– Не оспариваю твоей способности перемещаться в пространстве, – сказал Кордуэйнер. – Это у тебя от меня.

– Взгляните-ка направо. Секунд через десять вы увидите освещенное окно.

Мы миновали последние дубы. Кордуэйнер посмеивался над моими попытками одурачить его. Еще пара шагов – и сквозь листву показался желтый свет.

– Что за дом?

– Подойдем поближе, – сказал я. – Он не может нас услышать и ничего не видит, кроме своего отражения.

Кордуэйнер сделал несколько шагов вдоль края луга и приостановился:

– Я знаю эти стены. – Узнавание появилось на его лице, словно непрошеный гость. – Это окно очень напоминает то самое, через которое я в детстве лазал украдкой. – Он развернулся и взглянул на меня. – О, какой же ты вероломный, вероломный демон, однако я вижу твой подлый план. Ты привел меня к иллюзии дома.

– Подождите, пока не увидите того, кто в доме, – сказал я.

– Нет, это нестерпимо. Это богохульство. Под стенами, так похожими на эти, со мной говорили мои Великие Прародители. То здание было моим университетом.

– А вашим учителем был Говард Данстэн. Он в большой комнате с этой стороны дома. Подойдите, загляните в окно. Примите это как испытание вашей веры.

– Вера моя подвергается испытанию всю мою жизнь, – пробормотал Кордуэйнер. – Как и мое терпение. Однако столь мучительного испытания еще не бывало.

До ярко освещенного окна оставалось десять футов. На белой каминной полке у противоположной стены убогой комнаты виднелись высохший бостонский папоротник и лис, шагающий к краю стеклянного купола. Блестящие противовесы кружились влево-вправо, вправо-влево под медными часами, показывавшими одиннадцать часов тридцать одну минуту после полудня.

– Если есть здесь кто живой, – сказал Кордуэйнер, – пусть покажется.

Словно по команде в поле зрения вошел Говард Данстэн: лицо опустошенное, волосы и борода седые, но его все еще можно было узнать – тот самый, со студийных портретов, кто вез свою семью на машине по Вэгон-роуд. Он говорил с непреклонной и монотонной размеренностью, как гипнотизер. Я знал, кто остался вне прямой видимости. Под усталым отчаянием Говарда скрывалось остроумное и расчетливое ожидание, до этого момента ускользавшее от моего внимания. У него было лицо человека, который никогда ничего не говорил прямо, никогда не совершал необдуманных поступков, никогда не открывался больше, чем того требовала необходимость, – лицо человека, отравленного одиночеством.

Будто влекомый магнитом, Кордуйнер Хэтч нехотя двинулся вперед.

Я увидел себя входящим в сверкающую рамку и окунулся в тридцать пятый год из того полудня, когда Стюарт Хэтч махнул рукой в сторону заросшего поля и прозрачно намекнул, что его дед и Сильвестр Милтон уничтожили дом, темневший перед нами. Теперь я понимал, что Стюарт все переврал: истинную историю подарил мне Корду-эйнер. Я также понял, что буквально несколько минут или секунд назад две ранние версии Нэда Данстэна, в возрасте трех и восемнадцати лет, промелькнули перед нами и исчезли, потому что явились слишком рано и явились одни. Я чувствовал какое-то оцепенение и в то же время был достаточно рассержен, чтобы позаботиться о себе. Я что-то сказал Говарду, но он продолжил говорить, тогда я попытался остановить поток его слов вопросом: «Кто мы такие?»

Говард покачал головой и изрек: «Мы есть то, что истекло из трещины золотого кубка», а следом – что-то, что мне не удалось прочитать по его губам. Рядом со мной застыл, раскрыв от удивления рот, Кордуэйнер. Казалось, даже воздух покинул его тело. Говард двинулся в глубь комнаты и пропал из виду. Я подумал: «Он знает, что мы здесь стоим, он разыгрывает спектакль перед двумя аудиториями, каждый жест у него продуман до мелочей»…

Кордуэйнер резко шагнул назад, в замешательстве огляделся и рванулся к лесу с поразительной скоростью. Я пошел вслед за тучной фигурой, мелькавшей между деревьями. Он остановился, когда достиг кленовой рощи. Лицо его было размытым бледным пятном.

– Вы по-прежнему считаете, что это трюк? – спросил я.

– Мне не послышалось, он сказал: «Мы – дым из пушечного жерла»? Он говорил словно во сне.

– Думаю, да, именно это он и сказал, я помню. Кордуэйнер издал утробный звук, словно пытался очистить легкие от постороннего вещества:

– Я читал по его губам. Он что-то сказал о золотом кубке. А потом он сказал: «Мы дым из пушечного жерла».

– Вы слышали это раньше?

– О да! Да, приходилось. Я слышал это не один раз. – Голос его чуть дрожал. – В детстве…

Откуда-то из глубины леса к нам стали приближаться тяжелые шаги. Кордуэйнер обернулся с трудом, скорбный и неподвижный, будто его шея стала единой колонной с позвоночником Танцующий проблеск света, качаясь и подпрыгивая, двигался в нашем направлении.

– Люди из города, – сказал я. – Они идут, чтобы сжечь его. Лет за сто пятьдесят до этого то же самое произошло в Провиденсе.

– Говард Данстэн никогда не жил в Провиденсе.

– Один из его предков построил дом, который люди прозвали «Страшным домом». Сильвэйн Данстэн перевез его сюда по кирпичику.

Свет разделился: теперь ясно были различимы огни трех факелов, приближавшихся из-за деревьев. Кордуэйнер дернул меня в укрытие между двух кленовых стволов.

120

Факелы растянулись полукружьем, как огни рампы, и двигались к нам сквозь лес. Порой раздавалось шипение листьев, попадавших пламени на язык. Кордуэйнер нырнул еще дальше в лес. Он не обращал на меня никакого внимания – его уже не волновал даже сам факт моего существования.

Вел людей Карпентер Хэтч, который теперь был старше и тучнее, чем на Вэгон-роуд. Если б не факел в руке и искаженное жаждой мести лицо, он выглядел бы типичным напыщенным толстосумом-ничтожеством, каким всегда стремился стать. В трех футах позади и по бокам от него шагала пара мужчин, разделенных как взаимным отвращением, так и социальным положением. Мрачный лысеющий мужчина лет на десять старше и почти на фут выше Карпентера Хэтча был, скорее всего, Сильвестром Милтоном. Коротышка Феррети Ля Шапель суетливо поспешал рядом, стараясь не отставать.

Мы с Кордуэйнером пробирались за дубами футах в двадцати перед ними. Тяжело дыша, Кордуэйнер наблюдал, как, высоко подняв над головой факел, человек с искаженным ненавистью лицом приближался к нам – человек, который, как думал Кордуэйнер, был его отцом. Факел Мил-тона вновь поджег гроздь листьев низко нависшей ветки.