Странник по духовным мирам - Гвидо Франчецце

вздохи. Бедняге было всего тридцать лет, когда он лишился своего земного тела, но за свою короткую жизнь он до такой степени погряз в разврате, что преждевременно погубил себя и вот теперь страдал, терпя такие ужасные муки, происходящие от воздействия на его дух тех сил, которые он растревожил, что мне порой было невыносимо наблюдать его терзания. В мои обязанности входило совершать над ним успокаивающие пасы руками. Так он получал некоторое облегчение, а временами приходил дух более высокий, чем я, и погружал его в забытье. Всё это время я и сам продолжал страдать душой и духовным телом, ибо в низших сферах дух ощущает телесные страдания. По мере возвышения страдания фокусируются на более ментальном уровне. С повышением уровня духовности утончается материальная оболочка и все материальное, включая боль, исчезает.

По мере того как мои силы росли, оживлялись и мои желания, причиняя мне такую муку, что часто меня тянуло сделать то, что делали многие несчастные духи, — мне страстно хотелось вернуться на Землю, чтобы удовлетворить свои желания посредством материальных тел тех, кто всё ещё оставался на Земле. Мои телесные мучения стали невыразимо жгучими, а сила моего духа, которой я так гордился и которую привык направлять по дурному руслу, заставляла меня страдать ещё больше, чем тех, кто был слаб. Так же как мускулы атлета, усиленно тренировавшего их, начинают со временем стягиваться и причинять ему жестокую боль, та же мощь и та же сила, которыми я злоупотреблял в раннюю пору своей жизни, теперь начали, вследствие неизбежной реакции моего духовного тела, причинять мне тягостные страдания. Становясь всё сильнее и вновь обретая способность наслаждаться всем, что приносило мне радость во время моей земной жизни, я почувствовал, что желание испытать наслаждение выросло непомерно и уже едва сдерживал себя, чтобы не вернуться к земным чувственным удовольствиям, всё ещё воспринимаемым нами как огромное искушение, используя тело тех, кто пребывал в земной оболочке и чья омерзительная жизнь и низменные желания ставили их на один уровень с духами земными. Многие, ах! Многие из тех, кто пребывал в Доме Надежды, поддавались соблазнам и на время возвращались на Землю, чтобы блуждать там, и рано или поздно возвращались, измождённые и еще более деградировавшие. Все были свободны и могли по своему желанию либо уйти, либо остаться. Любой мог вернуться, если хотел. Двери Дома Надежды никогда и ни перед кем не закрывались, каким бы неблагодарным и недостойным он ни проявил себя, и я часто удивлялся, какое бесконечное терпение и участие мы там встречали в ответ на свои слабости и грехи. Оставалось только искренне пожалеть тех несчастных, которые превратились в настоящих рабов своих самых низменных желаний и до такой степени, что не могли противостоять им и время от времени поддавались их влечению, и потом, пресыщённые и истерзанные, не могли сдвинуться с места, как тот несчастный молодой человек, мой подопечный.

Что касается меня, то я тоже поддался бы искушению, если бы не мысли о моей чистой любви, если бы не надежда и чистые желания, которые она внушала мне. И я мог только сожалеть о тех несчастных заблудших душах, которые не были удостоены блага, дарованного мне. Я очень часто бывал на Земле, но только там, где жила моя возлюбленная, её любовь постоянно притягивала меня, уводя от соблазнов, в чистый мир её дома, и хотя я никогда не приближался к ней настолько, чтобы коснуться её, из-за мешавшей ледяной незримой стены, о которой я уже рассказывал, я стоял по другую сторону и любовался, как она сидела за работой, читала или спала. Когда я бывал там, она смутно чувствовала моё присутствие, шептала моё имя или поворачивалась в мою сторону с грустной и нежной улыбкой, воспоминание о которой я уносил с собой, чтобы скрасить мои часы одиночества. Она, моя любовь, была печальна, ах! Так печальна, бледна и хрупка, что моё сердце разрывалось от боли, но тем не менее я любил наши встречи. Я видел, что, несмотря на все её попытки казаться храброй и терпеливой, напряжение для неё было почти невыносимым, и она таяла день ото дня. Кроме всего прочего, в её жизни были и другие испытания: семейные неурядицы, сомнения и страхи родных в связи с её отрешённостью и общением с потусторонним миром. Временами её мучили сомнения, не является ли всё это безумным обманом, сном, от которого она пробудится, чтобы обнаружить, что нет никакой связи между мёртвыми и живыми, нет никаких средств, с помощью которых она могла бы сблизиться со мной снова. Глухое отчаяние охватывало меня, как и её, когда я стоял рядом с ней и читал её чувства, беспомощный и бессильный, не имея дать ей возможности почувствовать своё присутствие, и молился, чтобы мне позволили каким-либо образом сообщить ей, что я рядом.

Однажды ночью, наблюдая, как она, утомлённая слезами, погружается в сон, я, сам на грани скорбных слёз за нас обоих, внезапно почувствовал на своём плече прикосновение и, оглянувшись, узрел её духа-хранителя, который помог мне тогда поговорить с ней. Он спросил меня, смогу ли я сохранить спокойствие и сдержанность, если он позволит мне поцеловать её во сне. Обезумев от этой новой радости, я с готовностью дал ему обещание. Взявшись за руки, мы вместе прошли сквозь ледяную стену, прежде непроницаемую для меня. Склонившись над ней, мой провожатый совершил какие-то странные движения рукой, а потом, подержав мою руку в своей несколько мгновений, разрешил мне осторожно коснуться её. Она спокойно спала, на её ресницах всё ещё блестели капельки слёз, а её прекрасные губы были слегка полуоткрыты, словно она разговаривала во сне. Одна её рука лежала около щеки, и я взял её в свою руку легко и нежно, стараясь не разбудить спящую. Её рука полуосознанно сжала мои пальцы, и такая радость отразилась на её лице, что я испугался, что она проснется. Но нет! Светлый дух улыбнулся нам обоим и сказал: «Поцелуй её сейчас». И я — ах! — Наклонился над ней и наконец впервые поцеловал её. Я поцеловал её не один, а дюжину раз и так страстно, что она проснулась, а светлый дух поспешно отодвинул меня в сторону. Она огляделась и тихо спросила: «Я сплю или действительно здесь мой любимый?» Я ответил: «Да». Казалось, она услышала, ибо она улыбнулась так нежно — ах! — Так нежно, снова и снова повторяя тихонько моё имя.

Немало времени прошло после этого, прежде чем мне позволено было снова