Алексей Тарасенко - Бедный Енох

Да, припомнится, был такой, пару раз будучи с папой мы с ним встречались.

— Он сказал, что есть одна вакансия, и именно у них, прямо на Лубянке. То есть никаких ихних чопов, а именно на Лубянке, самая паршивая вакансия, и мало денег. Но денег по-ихнему мало, Андрюш, это по-нашему просто шикарно. Сможешь сам свою квартиру оплачивать да и мне на старость, может быть, что когда и подкинешь. — Тут мама как будто снова осеклась, будто вновь проглотив всхлип — В конце концов перестанешь клянчить без конца у меня ключи от машины, купишь себе что-нибудь подержанное, и будешь уже свою машину об бордюры долбать!

Я рад, конечно, очень рад, но всё равно не понимаю, к чему такая спешка.

— Сартаков сказал, что очень занят, но про тебя помнит и готов тебя принять в понедельник рано утром, в восемь часов.

— Андрей! Ты должен быть там! В конце концов — ничего такого и не произойдет экстра-криминального, если ты временно у них перебьёшься, пока что, а потом, не понравится — уйдешь, когда найдёшь что-то себе по душе.

Я конечно молчу, что мне по душе вообще ничего не делать, но, как водится, с таким отношением сыт не будешь.

Итак, мама планирует в субботу вечером уехать, так чтобы за воскресенье я успел забрать вещи из своей квартиры — вернуться к ней домой, там она мне всё погладит — и уже в понедельник я как на смотрины отправлюсь к Александру Сергеевичу.

В понедельник рано утром я стоял в указанном мне месте у Соловецкого камня на Лубянской площади и ожидал Сартакова. Неожиданно, не так, как мы об этом договаривались, ко мне подошёл молодой человек, а не сам Сартаков, который мне сказал, что он именно от Александра Сергеевича, и уже с ним мы прошли в здание Комитета.

Сартаков ждал меня в своём кабинете, сидя в большом кожаном кресле в развалочку, ноги на стол, и метко постреливая в бюстик премьер-министра цветными весёленькими канцелярскими резиночками.

Александр Сергеевич мне, как показалось, очень обрадовался, впрочем, перепутал моё имя, назвав сходу Александром Алексеевичем. Но потом исправился.

Некоторое время мы болтали с ним ни о чем, но вскоре он, сказав, что ему пора бежать позвал к себе ещё одного человека, который, по его заверению, и должен был меня сходу оформить.

Вот те раз.

Не смотря на спешку, с быстро подошедшим по вызову человеком Сартаков ещё беседовал какое-то время, минут на пять в конце выслав меня из кабинета. После же этих пяти минут Сартаков буквально выбежал из дверей кабинета в коридор, распрощался со мной и своим знакомым и пожелал мне удачи.

Знакомый этот какое-то время меня мурыжил, задавая мне не совсем понятные вопросы, после чего отвел в какой-то спецотдел, где мне выдали целую кипу бумаг — тестов, которые я заполнял, сидя в полном одиночестве в большом и светлом кабинете несколько часов подряд.

Работник этого спецотдела, прежде чем я начал заполнять тесты, объяснил мне, где здесь туалет и где его самого можно будет найти, когда я тесты заполню.

Итак, я какое-то время провозился с тестами, после чего отнёс их куда надо, и потом мне сказали, чтобы я подошёл опять к знакомому Сартакова — и уже он мне расскажет, что делать дальше.

Но дальше ничего особенного не происходит — мне просто сообщают, что на анализ тестов необходимо какое-то время, так что я должен подождать. Несколько дней — и мне обязательно позвонят.

— Саратаков хотел попробовать устроить вас на работу не на бумажную должность, типа работника архива, а куда-нибудь в отдел анализа, или вообще — хоть как-то — но в двинуть в настоящую разведку, может быть даже под свое руководство. Там и интересно, и свежая кровь нужна. Так что он, пока у него есть такая возможность, хотел бы поставить там своих людей. И работать они будут, и сами, если получится, двигаться по карьерной лестнице, и ему важную информацию, если придётся, передадут.

И тут я начинаю подозревать, что меня хотят усадить куда-то шпионить за другими.

— Влип. — Говорю я сам себе уже стоя на Лубянской площади, перед лестницей в подземный переход. — Буду стучать на каких-то там перцев, копошиться в чьём-то грязном белье, да и вообще…

Правда я ещё не знаю, что значит это самое моё «вообще», впрочем, как представляется, за рога меня в КГБ никто не тянет, и у меня все еще есть возможность отказаться.

Китай-город сияет солнцем. Памятник героям Плевны, со всех сторон облепленный сами знаете кем, стоит, страдальчески, своим черным пятном ярко диссонируя с окружающим его праздником жизни.

На ходу раскуривая маленькую сигарилку, я стараюсь несколько ускориться, и лишь отойдя от памятника метров на двести, удалившись от скопищ «нетрадиционалов» сбавляю шаг.

Славянская площадь бурлит молодёжью с пивом, и я, по Варварке почти дойдя до Красной площади, сворачиваю к набережной.

По дороге мне в голову все лезут вопросы из тестов, на которые я отвечал. Там было очень много вопросов о состоянии моего здоровья, особенно психического, так, что на некоторые из них мне пришлось отвечать лживо. Меня всё беспокоит, что кто-то когда-нибудь узнает о моих галлюцинациях, которые приключались со мной некогда, да, впрочем и о недавних происшествиях на даче, которые я так же считаю яркими и четкими, чрезмерно даже, как на Яву, но все же плодами моего воображения.

Итак, как мне думается, меня на основании данных из тестов могут разоблачить, записав в опасные психи, а то ещё и что похуже — посадят в психлечебницу, а оттуда, да если еще КГБ надавит — я могу и вовсе не выйти!

Но пока меня интересует только одно — когда я разговаривал с моими «визитёрами» — как выглядело бы это, например, со стороны для другого человека? Как мой разговор якобы с самим собой, с пустотой, либо, окажись со мной рядом другой, здравый человек, увидел бы то же самое, то же, что видел и я? Видел бы другой человек, стоя рядом со мной то, что видел я?

Как бы то ни было, но сейчас для меня главное скрыть то, что со мной происходит, а я убежден в этом — это только мои проблемы, и они продлятся недолго.

Я разглядываю спокойную грязную гладь Москвы-реки и мне представляется сущим ужасом сейчас увидеть ещё какого-нибудь «товарища», который бы попытался как-нибудь вмешаться в мою жизнь.

Если же ещё какой-нибудь «персонаж» попытается на меня выйти, мне, наверное, придётся, на сколько хватит сил, делать вид, что я его не замечаю. Но, опять таки, тогда всё зависит от настойчивости «посланника параллельных миров». И меня здесь успокаивает лишь одно — кто бы они ни были, что бы ни говорили и что бы не делали — все они лишь плод моего воображения, которое сейчас, увы, отошло от берегов моего разума и ушло в свободное плаванье.