На острие ножа - Мэлори Блэкмен

резко закрыл рот. — Это значит, что мне пора заняться своими делами.

— Сонни, я изо всех сил стараюсь жить дальше, честное слово. Но мне, мягко говоря, очень рано даже задумываться о том, чтобы начать с кем-то встречаться. А кроме того, я же с прицепом, не забывай. Мужчины в таком обычно не заинтересованы.

— А я знаю кое-кого, кто заинтересован, — сказал Сонни.

— Да ладно! — Я хмыкнула. — И кто это?

Сонни многозначительно поглядел на меня и улыбнулся, увидев, как я опешила, когда до меня наконец дошло, что он пытается сказать.

— Ты серьезно?! — Я не верила своим ушам.

Сонни посмотрел на меня в упор, и лицо у него стало прямо-таки торжественное, но глаза были полны чувства, которого я очень давно не видела.

— Не самый худший вариант для тебя, — сказал он тихо.

— И не самый лучший для тебя, — тут же парировала я. — Знаешь, Сонни…

— Ничего-ничего. Можешь не говорить. Если ты не хочешь…

— Дело не в этом, — уныло сказала я. — Просто сейчас я не готова вообще ни к каким отношениям.

— Почему?

Ну что мне на это ответить? Потому что сама себе не доверяю. Потому что все это приносит слишком много боли. Потому что я только что родила ребенка от человека, который меня ненавидел. Потому что во мне что-то отключилось, и я не знаю, как включить обратно. Потому что все, что я чувствую, закопано так глубоко, что не может вырваться наружу. Потому что с тех пор, как я получила письмо Каллума, я ни разу не плакала. Потому что до меня теперь не достучаться никому, даже собственной дочке. Какого ответа ему бы хотелось?

— Потому что я просто не готова, — повторила я после паузы.

— Тогда не забывай, что, когда будешь готова, я тут, — сказал мне Сонни.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

— Эй, что вы там застряли? — окликнул нас Джексон.

— А как твои песни? Ты еще что-нибудь написала? — спросил Сонни, когда мы подошли к остальным.

Я огорошенно посмотрела на него. Резкая смена темы выбила меня из колеи, но потом я поняла, что Сонни хочет оставить все сказанное между нами. Для нас двоих. Когда мы вышли на помост, я обнаружила, что до боли искусала губы. Сонни мне нравился, но встречаться с ним я точно не хотела. А если я верно поняла то, что увидела в его глазах, я ему сильно небезразлична. Любовь снова заявила о себе, когда ее никто не звал. Мне оставалось только надеяться, что, если я не буду поощрять Сонни, он утратит интерес ко мне и станет искать в других местах. Отношения с кем бы то ни было, с Нулем или с Крестом, — не тот путь, по которому мне не терпится снова пройти.

Глава 44 ∘ Мэгги

— Хорошо, Мэгги. Что вы об этом думаете? — спросила Сеффи.

Она прокашлялась, и я подавила улыбку. Наконец-то между нами воцарился хрупкий мир, и я не хотела ставить его под угрозу неосторожными поступками. Сеффи снова разговаривает со мной. Мы разговариваем друг с другом. Не такое уж достижение, но от чего-то надо отталкиваться.

Она начала читать:

За гранью синей пустоты

Где музыка звучит и тает,

Танцую в облаках мечты,

На месте мира возникает

Поток лучей,

И тьма ночей

Уводит вдаль

И в гуще слов

Теряется…

— Постой… А что это значит? — перебила я ее, поскольку все эти розовые сопли перестали помещаться мне в уши.

Такого вопроса Сеффи явно не ожидала. Я увидела, как она озадаченно смотрит на клочок бумаги в руке. Молчание. На этот раз мне пришлось прикусить язык, чтобы не расхохотаться в голос. Как мне это сказать? Какая формулировка будет самой тактичной? Первая попытка Сеффи написать песню нуждалась в основательной доработке.

— Это… это о мечтах.

— Правда? — спросила я. — Честно говоря, я сама бы не догадалась, если бы ты не объяснила.

— А вы что подумали, о чем она? — спросила Сеффи.

— Даже и не знаю. Но я уверена, что цель музыкального произведения или песни — донести до слушателя какую-то мысль или чувство, верно?

— Ну да, а что?

— Как ты думаешь, что твое стихотворение — или песня — хочет мне сказать? — спросила я.

Сеффи снова уставилась в бумажку.

— Оно хочет вам сказать, что я напыщенная дура, — вздохнула она и смяла бумажку в руке.

— Сеффи, все не так плохо… — сказала я.

— Еще как плохо. И даже хуже. Я попробую еще раз.

Сеффи подобрала ручку с пола, взяла записную книжку с колен и принялась писать. Я смотрела на нее с улыбкой. Сеффи в своем репертуаре. Никогда не сдается. Улыбка моя погасла. Сеффи никогда в жизни не сдавалась, не опускала рук, кроме одного случая — истории с моим сыном Каллумом. Ни дня не проходило, чтобы я не думала об этом отвратительном письме, которое он якобы написал. Но я до гробовой доски буду знать без тени сомнения, что Каллум любил Сеффи больше любой логики, здравого смысла и самой жизни. Если бы я только могла ее в этом убедить!

Сеффи подняла голову и перехватила мою улыбку. И робко улыбнулась в ответ, словно вдруг засмущалась.

— Что?

— Я… я написала еще несколько стихотворений, — начала Сеффи чуть ли не через силу. — Очень личных. Про нас… с Каллумом.

Я словно пыталась покормить пугливую птичку или лань. Одно неудачное слово с моей стороны — и она умчится прочь и закроется, как зонтик-автомат. Я держала рот на замке.

— Я их никому не показывала, даже Джексону, — продолжала Сеффи.

— Хочешь показать?

— И да, и нет. Я бы хотела, но… мне немного страшно.

— Ну что ж, Сеффи, тогда тебе придется принять решение. Либо ты их показываешь, и тогда пусть весь мир идет к черту, или ты держишь при себе, но тогда ты не получишь никакой обратной связи и не сможешь ни с кем поделиться.

— Все не так просто. — Сеффи вздохнула.

— А вот и нет. Все просто, и именно так. Тебе, Сеффи, придется решить, как ты хочешь поступить, и так и поступить. Или какай, или вон с горшка!

Сеффи засмеялась. Секунду спустя я к ней присоединилась.

— Иногда вы как скажете, Мэгги. Вечно меня смешите.

— Сколько нулей нужно, чтобы поменять лампочку? Одного хватит, зато лампочек потребуется целый вагон!

Все зрители в студии дружно расхохотались. Я повернулась посмотреть на экран телевизора. Сеффи тоже.