Джон Краули - Дэмономания

После того был инцидент с Фабрицио Морденте{103} и его чудесным циркулем. Бруно познакомился с этим человеком — одним из итальянских эмигрантов, проживавших в Париже, — и отметил, что имя тому очень подходит: язвительный меланхолик с очень крупным лицом и прилизанными волосами, мастерски фабрикующий что угодно. Морденте изобрел циркуль нового типа, какой можно использовать не для построения фигур, но для вычисления пропорций между ними, линиями и плоскостями — не только на бумаге, но и на поверхности Земли.

«Две ножки несут несколько шкал, с обеих сторон, — объяснял Морденте. — Шкала нанесена также на этот диск, nocella, которым они соединяются. Вот, видите, несколько шкал нанесены на дугу циркуля, на которой я фиксирую его ножки вот этими винтиками, этими galletti».

Бруно не хотелось выпускать из рук красивую медную вещицу. Очарованный ее блеском, винтиками, самим Морденте, который почему-то называл винты «петушками», но более всего тем, как действовала эта штука: Морденте показал, как направлять одну ножку циркуля на удаленный объект (башню, дверь в конце улицы) и по показаниям шкалы строить треугольник, пропорциональный тому, что образован объектом, глазом и землей. И таким образом вычислять расстояние. Может применяться, скучно сказал Морденте, армиями в походе, землепроходцами; Бруно засмеялся.

Он прославит Морденте. Он позаимствовал циркуль и принялся за написание забавного диалога на латыни.{104} Очевидно, сам Морденте не понял, что сотворил, точно так же, как и Коперник не понимал, что его система уничтожила вселенную Аристотеля: это обнаружил Бруно. Ведь творение Морденте может стать орудием, с помощью которого выявится геометрия устроения Земли: скрытые души предметов, как сказал бы Пифагор, а мы, обманываясь, полагали, что их вовсе нет, покуда сим новым скальпелем не вскрыли предметы и не увидели их суть. Пригодится армиям в походе! Морденте, усердный педант от математики, был подобен ослу из притчи, который, сам того не ведая, везет на спине лучезарную гостию{105}; сильный, терпеливый и добрый, однако глубоко невежественный. Но ничего, все-таки он облагодетельствовал человечество; осел, выполняющий тяжкий и полезный труд, — божественное создание в сравнении с ослоголосыми дураками, которые намеренно противятся знанию. Бруно назвал свой маленький диалог «Idiota triumphans»:[23] идиотом был, конечно, Морденте.

Морденте в бешенстве гонялся за Бруно по всему Парижу. Озверевший безумец, на что он разозлился?

Этот математик скупил все экземпляры диалога, какие смог раздобыть, из-за чего разорился, а друзьям Бруно объявил, что намерен по этому поводу обратиться к Гизам.{106}

Да, Бруно пора было уезжать. «Брунус, — сообщал парижский сплетник домой, в Италию, — с тех пор в этом городе не показывался».{107}

«Если бы я владел плугом или пас стадо, — писал Бруно позже{108}, — то никто не обращал бы на меня внимания; но я взялся трудиться на ниве Натуры, рыхлить и боронить Разум и пасти Душу — вот почему кто на меня смотрит, тот угрожает мне; кто догоняет меня, кусает; кто меня хватает, пожирает; и это не один или немногие, но многие и почти все».

Тот малый и грубый манускрипт именем «Пикатрикс», с которого началось путешествие Бруно, продолжал испускать свои лучи и в последующие столетия, став со временем совсем неразборчивым, поскольку его черные латинские буквы уже никто не читал. Проделав дальний путь на север и утратив к тому времени несколько страниц с проклятьями и целительными заклинаниями, он попал в руки к романисту Феллоузу Крафту в пражском книжном магазинчике и был приобретен им в 1968 году за несколько крон (в тот день русские танки шли через Восточную Германию к этому городу, и большинству его жителей было не до старинных книг). Оттуда он отправился в библиотеку Крафта в Каменебойне, в Дальних горах, был запечатан в пластиковый пакет для защиты от плесени и насекомых и заключен в ящик под стекло, откуда его и извлек Пирс Моффет. Какое-то время манускрипт лежал на столе возле Пирсовой кровати в Литлвилле, и, хотя новый владелец также не мог его прочесть, он ощущал излучение; чувствовала его и Роз Райдер, когда он уверял, что она должна почувствовать.

Это настоящая магия? — осведомлялась она. Когда-то была настоящей, отвечал он. Когда-то.

Он доставал книгу из пластикового контейнера, открывал и клал ее ладонь на плотную страницу.

Глава тринадцатая

— «Демономания»? — спросила Роузи. — Так?

Они сидели за высившимся среди обширных лужаек Аркадии каменным столом, запятнанным опалью былых лет и призраками сдохших гусениц; Пирс не позволил ей положить на столешницу принесенные им книги.

Было здесь большое красивое издание «Hypnerotomachia Poliphili»[24]{109}, напечатанное на поживу полиглотам в Париже в 1586 году, с гравюрами, — книга, стоившая, по мнению Пирса, тысячи долларов, хотя он и не был экспертом в таких вопросах. А еще — одна «диковинка», как выразился Пирс в разговоре с Роузи, и куча других вещей, которые надо обсудить, включая «Пикатрикс» в пластиковом пакете.

А еще — вот эта книга, трактат Жана Бодена{110}, доказывающий, что ведьм следует предавать смерти, имевший хождение в Париже в те годы, когда там жил Бруно. Это оказалось самое первое издание, залистанное и потрепанное, без намека на заглавие на кожаном переплете. Пирс раскрыл его с вежливой почтительностью, чтобы Роузи смогла увидеть титульный лист. «De la démonomanie des sorciers».

— Демономания, — подтвердил Пирс. — Верно. По латыни — а был и латинский перевод, для ученых и священников, — dæmonomania. — Он пальцем написал это слово на столешнице, обозначив двойную букву æ. — Мы бы так назвали массовое помешательство на демонах, но тогда значение слова было другое, хотя отчасти Боден и это имел в виду. Скорее заглавие означает «Кудесники, погрязшие в демонах» или, может быть, «Демоны, погрязшие в кудесниках», или в ведьмах. Книга о волшбе, о том, что это такое и как действует. Mania означает привязанность, одержимость; маньяк — это человек, чем-то одержимый, на чем-то зациклившийся.

— Словно в него кто-то вселился.

— Вот именно. — Пирс одобрительно посмотрел на нее. — Это книга об одержимости демонами и не только о ведьмах, как мы обычно их представляем — макбетовского типа с бурлящими котелками, — но и о ведьмах фаустианских, которые изучали звезды и вызывали планетных духов.

Он вручил ей книгу. Темная бумага, покрытая пятнами и крупными буквами, выстроенными в не очень-то ровные ряды, издавала странный запах — не столько бумаги, подумала Роузи, сколько малопонятного языка старой Франции, с лишними буквами в знакомых словах; запах смысла, который она еще не успела постичь.

— В основном, — продолжал Пирс, — Боден боролся с модными в то время интеллектуалами, такими, как Бруно, полагавшими, что вселенная заполнена божественным духом, который воплощается во все более возвышенных и утонченных формах, если подниматься по ступеням бытия от камней и скал к животным, к человеческим душам и далее — к духовным силам, ангелам и так до самого Бога. Зная способы, можно привести человеческий дух в созвучие с этими духами, вступить с ними в контакт, может быть, чему-то научиться у них или даже управлять ими.

— И что же ему не нравилось?

— Боден хотел, чтобы пребывало только одно сверхъестественное существо, совершенно не материальное: Бог. Только Бог выше природы, только Бог заслуживает поклонения. Если ты связался с более низкими духами, это идолопоклонство. И дело с концом.

— Так он считал, что духи существуют, просто им нельзя поклоняться.

— Да почти все думали, что они существуют. Так была устроена вселенная. Во времена Бодена никто не верил, что она может просто крутиться сама по себе, как начали считать двести лет спустя и как думают до сих пор. Вот, а Боден полагал, что вселенной управляют демоны — такие существа, которые могут быть хорошими или плохими, но по большей части они просто силы инертной материи. Как правило, они невидимы, но тела у них есть — очень тонкие призрачные тела, с мозгами, сердцем и всякими там органами.

— Хм, — сказала Роузи и сомкнула руки на голой коленке. — Ну а подробнее. На что хоть похожи-то.

— Какие побольше, какие поменьше. Одни огромных размеров, огромной силы — те, что обитают на звездах и движут ими. Они обитают в воздухе и в воде, в горах, в огне и паре; в ветре и погоде. Они управляют вселенной на всех уровнях, от движения звезд и сияния солнца до роста травы.

— Ничего себе. Странно как-то — жить в таком мире.