Новый круг Лавкрафта - Майерс Гари

Я вгляделся в нацарапанное на листе блокнота — Мэйхью возбужденно размахивал им перед моим носом. Сейчас мне трудно припомнить значения всех символов, однако из тех трех, что я уже приводил выше, один читался как «Йиг», второй — «Мномква», а третий…

— Голгорот! — благоговейно прошептал Мэйхью.

И тут меня снова пробрал нездешний холод, словно кто-то запустил ледяной сквозняк непосредственно в душу, и та сжалась от стылого дыхания.

Заведующий отделом рукописей Библиотеки Кестера, профессор Эдвин Уинслоу Арнольд, оказался круглолицым добродушным человеком с улыбкой херувима и проницательными голубыми глазами. Естественно, он не впервые слышал имя моего патрона, а я, в свою очередь, был наслышан о его академических трудах — нужно ли говорить, что мы получили полное его содействие, и в наше распоряжение тут же предоставили разрозненные записки и бумаги, оставшиеся после Абнера Езекииля Хоуга. Конечно, большая часть семейного архива Хоуга хранилась в Историческом Архиве штата Массачусетс, однако навряд ли там могли оказаться бумаги, содержавшие интересующие профессора Мэйхью сведения. Документы, связанные с «Писанием Понапе», конечно, не выдавались на руки кому попало — из закрытого хранилища их могли получить для ознакомления лишь признанные ученые.

Через пару дней в руках у Мэйхью оказалась долгожданная добыча: истрепанная, со следами воды на страницах записная книжка, которая явно принадлежала сопровождавшему Хоуга человеку по имени Йогаш. Этот самый Йогаш был доверенным слугой купца, который подобрал и пригрел его на одном из островов в Тихом океане. По слухам, в его жилах текла смешанная кровь — полинезийская и какая-то восточная, хотя какая именно, непонятно (на память мне некстати снова пришли безумные писания бедного Коупленда: тот в «Доисторическом прошлом» умудрился заявить, что этот самый таинственный Йогаш был — ни много ни мало — «потомком человека и Глубинного»; бедный археолог явно находился не в себе, выводя эти строчки, и что он имел в виду, оставалось решительно непонятным).

Так вот, Йогаш вел записную книжку, в которой английские слова перевода, зачастую помеченные на полях знаком вопроса, долженствующим передать сомнения переводчика в правильности эквивалента, располагались напротив столбцов тщательно выписанных иероглифов. Так выглядел ключ к языку «Писания», и, изучив его, Мэйхью надеялся перевести загадочные надписи на Черном Камне.

— Все, все здесь! — злорадно приговаривал профессор, поглаживая размытые, запятнанные страницы старинной записной книжки. — Нуг, Йеб и мать их, Шуб-Ниггурат…

А еще Йиг и Мномква, и сам Голгорот — собственной персоной!..

— Это боги какого-то тихоокеанского пантеона? — осторожно поинтересовался я.

— Ну, если судить по «Писанию», то да… — задумчиво пробормотал в ответ мой собеседник.

— Но… как это возможно? Если это действительно так, то как, каким образом боги из Тихоокеанского бассейна почитались на другой стороне земли в джунглях Африки? — воскликнул я.

Профессор внимательно оглядел меня с ног до головы через пенсне и после нескольких мгновений тягостного молчания заметил:

— У меня нет объяснений этому явлению. Так же, как я не могу объяснить, как значки, обнаруженные на табличках с острова Пасхи, о котором писал Черчворд, попали в надписи на стенах Мохенджо-Даро на севере Индии.

— Да этот Черчворд никакой не ученый, а просто оккультист! — возмутился я. — К его работам никогда не относились всерьез в научном мире!

— Тем не менее таблички с острова Пасхи существуют, — вы можете убедиться в этом, просмотрев замечательные фотографии в экземплярах «Национального географического вестника» — даже специальные издания ворошить не придется. И я полагаю, что вам нет необходимости доказывать подлинность — если не значение для науки — надписей, обнаруженных при раскопках Мохенджо-Даро?

Я покорно кивнул, ибо не находил никаких аргументов для возражения. Но — как? Как объяснить столь удивительное совпадение, если только не предположить существование некоей жившей по всему миру доисторической расы или общераспространенного религиозного культа, которые к тому же счастливо избежали до сих пор научного внимания?..

Сбитый с толку и ошеломленный, я решил заняться другими более понятными делами и перестать задавать себе и другим риторические вопросы.

С любезной помощью доктора Арнольда профессор Мэйхью и я вскоре обзавелись прекрасными и весьма четкими фотографиями страниц записной книжки — они понадобились нам для дальнейшего изучения и сравнения с надписями на Черном камне. Очевидно, что собственно оригинал записок Йогаша не мог покинуть стен Библиотеки Кестера, ибо составлял неотъемлемую часть хранящегося там архива семейства Хоуг.

В течение долгих дней мы занимались кропотливой работой по сравнению замысловатых символов, набрасывая их приблизительный перевод на английский. Грамматика и пунктуация, конечно, остались на совести профессора и моей, ибо записки Йогаша, увы, не снабдили нас исчерпывающими сведениями о том, как на неизвестном языке «Писания» передаются эти характерные для нашей письменности значения. Однако изучение записной книжки пролило свет на многие вещи, которые никак не затронули тогда моего внимания, зато привели в крайнее возбуждение Профессора.

— Итак! — торжествующе воскликнул он однажды вечером. — Этот язык — не наречие Наакала и не рльехианский, и даже не Тсат-йо… хотя… я бы предположил, что это некоторый диалект Тсат-Йо… но нет, нет, Йогаш совершенно ясно указывает в шести местах, что это некая «Старшая речь», а в еще двух называет это «Старшим алфавитом»…

— Я уже слышал от вас об этом Тсат-йо, профессор, — встрял я с вопросом. — А что это такое?

— Ах, это… Это язык древней Гипербореи, которым пользовались в доисторические времена, — отмахнулся он, как ни в чем не бывало.

— Гиперборея? — ответ меня безусловно поразил. — Северный рай из греческой мифологии? Про который Пиндар…

— Ах, ну конечно, это гипотетическое, временное называние — за неимением более правильного! Так обозначают цивилизацию Северного полюса, которая стала промежуточным звеном между древним Му и более близкими нам по времени культурам Атлантиды, Валузии, Мнара и другими. Хотя Кирон из Вараада в своем кратком труде «Жизнеописание Эйбона» прямо указывает, что первые люди переселились с уходящего под воду Му в Валузию и Семь Империй, в том числе Атлантиду, и лишь потом наступил период варварства, за которым последовал исход на север, в Гиперборею…

По правде говоря, я ничего не понял из этих сбивчивых объяснений и решил, что позже разберусь с такими запутанными вопросами. Мои знания по древней истории, как я уже понимал, оказались явно недостаточными — если, конечно, принять на веру существование всяких Му, Гиперборей и Атлантид, которые до этого я почитал оккультистскими баснями.

Той ночью кошмары вернулись, и я проснулся весь в холодном поту, дрожа, как лист на осеннем ветру. Комнату заливал призрачный лунный свет, и лежавший на столе Черный Камень матово поблескивал в сиянии месяца. Взглянув на него, я снова испытал приступ безотчетного, но острого страха. Страха — или предчувствия?..

Прошло несколько недель, и профессор Мэйхью все-таки сумел разобраться и выяснить предназначение и природу надписей на гранях Черного Камня из Зимбабве.

Оказалось, что это молитвы и обрядовые заклинания для призыва — или, как гласила жутковатая надпись на Камне, «выкликания» — Рыболовов из Ниоткуда, прислужников темного демонического бога Голгорота. Как ни странно, но мои сны оказались пророческими: с того самого момента, как мой взгляд впервые упал на адский камень, мне являлись в кошмарах ритуалы, с помощью которых жрецы в омерзительных масках призывали с ночных небес жутких птицеобразных тварей (Профессор сумел расшифровать в одной из надписей их подлинное имя — «Шантаки»). Осознав это, я почти смирился с тем, что, оказывается, вещие сны это не вымысел.