Кощег - Светлана Алексеевна Кузнецова

найдется больше, чем способен сдюжить. А сдюжить-то надо: не хочется подвести того, кем здесь поставлен, да и чужое доверие дорогого стоит. Лес же живой и сам собою, и теми, кто в нем прижился. Прижились же самые разные, иногда друг с другом плохо уживающиеся. Нельзя оставить их без помощи-присмотра.

«Зря я не трогал Подкову», — думал Кощег.

И не упомнить сколько их дороги пересекались, а всякий раз, одержав верх над богатырем или избежав его ловушек, Кощег просто уходил. Себе врал будто замарать руки противно. А на самом деле хотел иметь перед глазами образец того, в кого ни в коем случае превратиться не желает. Уж лучше до срока в Навь уйти, чем таким стать. Но…

Стоило уже убить неживого богатыря окончательно. Устранил бы эту проблему давно, лесные обитатели сказали бы спасибо все до единого. Да Кощег и собирался ведь: еще годков пять назад, когда умучил тот в очередной раз волчат до смерти, а до этого — десять. Только сам Подкова, будто чуя, утопывал подальше в чащобу, где пережидал его гнев, а вернее, когда какое-нибудь новое дело появится, завладеет Кощегом без остатка, и о нем попросту забудут.

Может, действительно чуял: Подкова, человечность растеряв, кое-что приобрел. Слух острый, ночное зрение, силищу и выносливость, нечувствительность к боли. То самое бессмертие, каковое хуже любого проклятия, когда вроде и понимаешь, что должен испытывать, а сам ощутить не в состоянии. Не существовало более для Подковы ни запахов, ни вкуса. Не осознавал он что тепло, а что холодно. Смеяться разучился.

Ну и стоила такая не-жизнь хоть чего-нибудь? Кощег точно не дал бы за подобное существование ни комка грязи болотной. Да и Подкова, вероятно, временами задумывался о том же самом раз время от времени воровал волчат и пытался привязать их к себе.

— А кого? — спросил Подкова.

— Детей верни.

— Гха… — Подкова обрушил на толстую корягу кулак, разворотив ту в щепки, затем щепки собрал и костер подкормил. Огонь зашипел на него похлеще гадюки, отпрянул, а затем укусить попробовал, да богатырь быстро руку убрал. — Как бы не так. Будет у меня собственная стая.

— Не будет, — предрек Кощег. — Ты ведь пытался уже, только зря волчат загубил.

— Так те неправильными были.

— Ты сам неправильный! Забыл, дубина-стоеросовая, что с любым существом нужно с добром обращаться.

— Жрать захотят, послушаются, — ответил Подкова, снял с вертела явно недожаренный истекающий кровью кусок мяса и кинул в темноту. Судя по влажному шлепку и скулежу, никто из пленников не стал его даже нюхать. — Дурачье, ну да я вас выдрессирую! — Подкова поглядел на Кощега и добавил: — Тебя — тоже.

Тот отвечать не стал, прикрыл глаза, пристроил как мог осторожно саднящий затылок на ствол, постарался дурноту и звон в ушах отогнать вместе с прихватывающей болью. О сухости во рту вспоминать себе запретил: нельзя слабость выказывать, тем паче просить нежить все равно бесполезно. Видать, хорошо его приложил Подкова: в себя только-только пришел, как сюда тащили и что со Златой случилось, не знал.

Злата…

Подумалось: может, Подкова ее мясо на костре жарит⁈ И тут же сердце, громко стукнув, упало куда-то вниз и не билось долго на удивление. Виски заныли, холодная испарина выступила, перед глазами заплясали пятна, костер стал меркнуть.

Ледяная, воняющая тиной и чем-то совсем гадким вода выплеснулась в лицо, заставив дернуться. Кощег стиснул челюсти, чтобы не застонать: снова затылку досталось, кажется по шее теплое и липкое потекло.

— Ты че издыхать-то собрался? Рановато. Ты ж для начала меня отведешь. И не к самому озеру, а прям в замок.

— Это вряд ли, — ответил Кощег сразу на все.

Страх отступил. Подумалось, совсем он плох, если навыдумывал невесть чего. В способности Подковы жрать человеческое мясо он, разумеется, не сомневался. Но не такова его душа-девица, чтобы даться в лапы этому увальню. И не глупа она. Даже ори Подкова на весь лес, чтобы вышла к нему, угрожая в погоню пуститься или убить пленника, Злата не поддастся.

«Душа-девица… а ведь она запретила себя звать таким образом, — подумал он и тотчас: — А в последний раз не рассердилась на обращение».

— Отведешь-отведешь, — Подкова вынул из костра палку, подошел, коснулся руки Кощега дымящимся концом, но тот не только не закричал, даже не вздрогнул.

— Дурак, ой дурак, — подражая его же интонации, сказал Кощег. — Это ж огонь Симаргла. Он если кого жечь и станет, то тебя, чудище.

— Не чудище я, а богатырь русский! — закричал Подкова. Опаленный конец палки в этот раз ткнул в щеку, прочертил сажевую линию, но не причинил Кощегу ни вреда, ни боли. — Да че ж такое-то… — Подкова сам дотронулся до конца палки и заорал, отскочил от пленника, забегал вокруг костра, стараясь пламя, охватившее руку, сбить.

Вокруг светлее стало, и Кощег сумел оглядеться. Судя по стволам вокруг, да и за спиной, находился он в чащобе. От костра шагах в пяти зиял черный зев землянки. Но, видать, совсем хлипкой да малой. Похоже, Подкова соорудил ее давным-давно, и места в ней ему одному лишь и хватало. Потому и костер под открытым небом, и клетки с волчатами, и сам Кощег здесь же.

С одной стороны, хорошо. Коли высвободиться сумеешь, беги на все четыре стороны. С другой, в тесной землянке многое учинить вышло бы. А хотя бы обрушить на Подкову одну из стен. Ну или… или…

Подкова наконец сообразил руку в лужу с застоялой водой сунуть. Послышалось шипение: очень огню таковое обращение пришлось не по нраву.

— А жаль. Я уж понадеялся, сгоришь, — заметил Кощег.

— Мне больше интересно, чего ты такой неуязвимый, — проговорил Подкова, подходя и хватая его за горло.

Стиснулись неживые пальцы мертвой хваткой, да понятно было: бывший богатырь убивать не будет. Так… постоял, увидел, что пленник не боится, придушил для острастки немного, а когда Кощег обмякать начал, сплюнул да выпустил. Искоса глядел, как тот воздух ртом хватает и отдышаться пытается.

— Вот ведь падаль… — сказал Подкова и плюнул в костер. Тот в отместку пыхнул на него сизым дымом. — Не знал бы, че живой, решил поймал Кощея. В огне не горишь, в воде не тонешь…

— Решил бы, может, и успокоился, — просипел Кощег, — перестал бы уже мучить лесных обитателей. Поглядись в лужу,