Знамение змиево - Елизавета Алексеевна Дворецкая

не знал в Сумежье никто – о видении старцу Панфирию и будущей славе утонувшего города.

Идти оказалось недалеко – в Овсееву избу. Со всех окошек были отодвинуты заслонки, оттуда валил пар с запахом стряпни. Внутри набилось столько народу, что Сбыня и Воята едва нашли место в углу у двери, и то Сбыня уселся на пол. Здесь плясок не водилось: собрались мужчины, и по большей части в возрасте – все уважаемые старики Погостища и посада, отцы семейств. Ещё из сеней был слышен гусельный перебор: играл сам Овсей.

– Слушай! – шепнул Вояте Сбыня. – Про то самое.

Воята стал вслушиваться. Овсей пел высоким, немного дребезжащим голосом, но умело и уверенно. К началу песни парни опоздали, и Воята уловил только суть: некий старец долго шёл через леса, вышел на берег озера, а здесь увидел, как к берегу подходит золотая ладья. Овсей пел каждую строку на один и тот же лад, но повторял дважды, так что слушатели могли всё разобрать и как следует увидеть то, о чём поётся. Певец растягивал слоги и ставил ударения так, как ему было удобнее, и лишь в середине каждой строки делал одинаковую заминку.

Как вошёл старец в золотую лодью,

Ангелы пред ним пели песнь сладку.

Вот узрел старец город золотой,

Город воссиял ярче солнышка.

Там ограда одна – вся железная.

Там ограда друга – она медная.

Там ограда третья – красна золота.

На заход течёт река, река винная.

На восход течёт река мёду сладкого.

На полночь течёт река – вся елейная.

На полдень течёт река – вся молочная.

Как вошёл во град честный старец.

Там цветы цвели многоцветныя,

Там плоды росли всеразличныя,

На ветвях сидят птицы дивныя.

Золото перо – всё багряное,

А другое перо – как зелена мурава,

А как третье перо – как лазорев цвет,

А иное перо – бело будто снег.

Уж как пели они песни сладкие,

На земле таких не слыхал никто.

А все в городе том старцу радовались,

Выходили к нему отцы мудрыя,

Выходили к нему девы красныя,

Выходили к нему жены добрые.

Как брали они его под белы руки,

Как вели они его во палаты…

Дальше рассказывалось, как старца угощали, укладывали отдыхать, а на прощание просили:

Ты, Панфирий-свет, моли Бога за нас,

Мы не веруем во поганого Смока,

А мы веруем одно – в Бога Господа,

А мы веруем друго – в Богородицу,

Ещё веруем третьё – в Святу Троицу.

Как он начал молить Бога Господа,

Он Бога молил ровно сто годов,

Он-то Бога молил да ещё сто лет.

Он-то будет молить да ещё сто лет.

А как примет Бог ту молитву его,

Так исторгнется град из глубокой воды,

Воссияет тот град ярче солнышка.

Так вот оно про что! Это тоже была повесть о старце Панфирии, о том, как он сам побывал в утонувшем граде Великославле. Воята внимательно дослушал песнь до конца, надеясь узнать что-то новое, но нет: в ней была лишь надежда, что когда-нибудь Бог ответит на усердные молитвы старца.

Воята не сводил глаз с лица Овсея, пытаясь понять: насколько тот сам верит в то, о чём поёт? Тот пел так, как научился когда-то от своего отца или деда, и непохоже, чтобы тайна Панфириевой Псалтири была ему известна. Та Псалтирь исчезла из Сумежья более двадцати лет назад; не так уж давно, чтобы перемерли все, кто мог видеть её раньше, при отце Ероне. Неужели, зная, что книга написана по-гречески, никто здесь в неё даже не заглядывал? Насколько грамотен был отец Ерон?

Судя по торжественному спокойствию, с каким сумежане слушали Овсея – словно исполняли важный обряд, – это сказание пелось на Никольщины каждую зиму. Они не ждали услышать ничего нового, но на лицах их Воята видел сдержанную гордость сопричастности тайне и ощущение важности этого знания.

Когда Овсей закончил, все ещё посидели за столом, потолковали о чём-то, но довольно скоро стали расходиться, с поклонами благодаря.

– Поди к деду, – шепнул Вояте Сбыня. – Просись с ними пойти.

– Куда пойти?

– Ну, туда! На озеро же!

– Зачем?

– Там увидишь. Если ещё возьмут тебя. Они молодых никого не берут. Только таким можно, у кого внуки есть. Но ты попробуй – ты всё же в славе…

Выждав, пока народ разойдётся, Воята подошёл к Овсею и поклонился.

– Ну что, попович, как тебе наши песни? – Старик улыбнулся, в глубине души довольный, что сумел показать новгородскому молодому гусляру собственное умение. – И мы тут поём понемногу, не только вы там, в Новгороде…

– Песни ваши занятные, да только не вся правда в них, – почтительно ответил Воята и бегло глянул через плечо – нет ли кого из домочадцев деда слишком близко.

– Не вся правда? – Овсей перестал улыбаться и нахмурил лохматые полуседые брови. – Чем же тебе наша правда не угодила? Извеку так поётся – от деда моего, от прадеда! А ты здесь без году неделя – почём тебе знать? Больно вы, новгородцы, умными себя мните…

Приученный почитать старших, Воята молча выслушал всю воркотню старика, а сам тем временем думал, как половчее приступить к своему делу.

– Песен я и сам немало знаю, – с почтительным сомнением ответил он, когда старик замолчал. – Да не во всякой песне – правда. Вот слыхал я, будто на Никольщинах водится у вас… – он чуть не сказал «бесов угощать», но угадал, что это старику не понравится, – к озеру дары носить. Это тоже правда?

– Болтовня это бабья, – решительно ответил Овсей. – Ступай к своему месту, отроче, мне тут ещё дела много…

Он отвернулся, будто собираясь немедленно приступить к какому-то делу. Его старуха и прочие женщины семьи прибирали со столов. Воята краем глаза приметил на лавке у двери большое лукошко, куда хозяйка положила два каравая, завёрнутых в шитый рушник.

– Отец Касьян говорит, будто под озером лежит змий поганый Смок и слуги его, бесы крылатые и хвостатые, – сказал Воята Овсею в спину. – А ты говоришь, там реки медовые, птицы дивные, старцы да девицы. Какая ж это правда? Басни одни, детей потешать.

– Отец Касьян, – Овсей обернулся, – в сам Новгород ваш ездил, после того как