Тротил. Диверсант-взрывник из будущего (сборник) - Корчевский Юрий Григорьевич

Саша присмотрел небольшую избенку с покосившимся крыльцом. Из трубы вился дымок. Стало быть, печь топится, хозяин не спит.

Саша постоял у избы, прислушался. Немцы побрезгуют ночевать в такой. И из живности небось только клопы да блохи. Но надо решаться.

Саша постучал в ставни, а сам снял автомат с предохранителя и встал сбоку от дверей.

Дверь распахнулась, что уже само по себе было удивительным. Селяне, напуганные войной, допрежь долго расспрашивали – кто такой да зачем. А потом отсылали подальше с богом.

На пороге стояла старушка. На платье была накинута облезлая овчинная безрукавка.

– Заходи, добрый человек.

Саша шагнул в темные сени, прикрыл за собой дверь.

– Почем знаете, что я добрый? Может, я грабитель?

– Чего у меня грабить-то? Да злые сейчас по ночам и не ходят, больше днем с повязкой полицая на рукаве. Ты проходи!

Старушка открыла дверь в комнату. Саша пригнул голову перед низкой притолокой и все равно приложился макушкой. С улицы, с морозца показалось – в комнате тепло, даже жарко.

– Ты раздевайся, мил человек.

Саша снял телогрейку.

– Проходи, садись.

Саша уселся на скамейку у окна. Комната едва-едва освещалась светом горящих поленьев в печи, просачивающимся из-за неплотно прикрытой печной дверцы.

– Кушать хочешь?

– Не откажусь.

Саше было неудобно просить еду, но есть хотелось сильно. Банку консервов на двоих он съел еще утром, почитай – сутки минули.

Он поставил автомат на предохранитель, рукавом обтер запотевшую с мороза оружейную сталь и положил автомат на лавку, поближе к себе.

Старушка принесла чугунок, поставила на стол.

– Чем богаты, не взыщи.

В чугунке оказалась едва теплая вареная картошка. Саша и ей был рад, в три минуты съел пять крупных картофелин. Селедочки бы к ней!

– Чаю хочешь?

– Хочу.

– Только у меня заварка из сушеной моркови.

Чай был красноватого цвета, непривычного вкуса, зато горячий. Саша прихлебывал его из большой кружки, обжигаясь и дуя на поверхность. Зато быстро со-грелся.

– Спасибо! – Он отставил кружку в сторону. – Как вас звать?

– Раньше Пелагеей Лукьяновной, а сейчас все больше старухой называют.

– А что же вы не спрашиваете, как меня зовут?

– Захочешь – сам назовешься. Ложись спать, поздно уже.

Саше постелили на широкой деревянной кровати.

– Дед мой раньше тут спал, – объяснила Пелагея Лукьяновна. – Перед самой войной помер. Одна я теперь.

Саша разделся, сунул под кровать автомат, а под подушку – пистолет. И едва улегся под одеяло, как мгновенно уснул. Во сне метался по горящей мельнице, ища спасения.

Проснулся поздно, за полдень. Едва слышно возилась в соседней комнате старушка.

Шлепая по доскам пола босыми ногами, Саша вышел к ней.

– Доброе утро, Пелагея Лукьяновна!

– Здоров же ты спать, парень! Вечер уже скоро.

– Как вечер?

– Так через час солнышко сядет, весь день и прошел.

Саша едва не чертыхнулся, но, заметив в углу иконы, сдержался. Один день из десяти пропал зря. Хотя не совсем – он выспался, впервые за много дней – в кровати и тепле. Отдохнул, чувствовал себя бодрым. Вот только в желудке сосало.

– Оденься, охальник.

Саша оделся.

– Когда уйдешь?

– Через девять дней.

Старушка кивнула. И было непонятно – согласилась она или просто приняла к сведению.

– Садись, ешь.

Пелагея Лукьяновна выставила на стол сковородку с жареной на свиных шкварках картошкой. А к картошке – соленые огурчики и квашеная капуста. М-м-м! У Саши чуть слюни не потекли. Давно он такого не ел!

Из-за стола поднялся с ощущением сытости.

– Ты вот что, милок. Ежели кто тебя увидит, говори – из Смоленска, племянник, мол. Документы-то хоть имеются?

– Никаких.

– Плохо. Полицаи либо немцы заграбастать могут. Тогда днем сиди в избе.

– Хозяйка, мне бы лопату небольшую.

– Есть такая. Наши при отступлении бросили или потеряли. Я подобрала – чего добру пропадать?

Пелагея Лукьяновна вышла и вскоре вернулась с саперной лопаткой, да еще в чехле – брезентовом, солдатском.

– Вернешь потом.

– Непременно.

– Рыть-то чего собрался?

– Сказать не могу, а врать не хочу.

– Как знаешь.

До сумерек Саша расспрашивал хозяйку – много ли немцев в селе, какие порядки и что народ делает. Пелагея Лукьяновна отвечала степенно, с деталями. Несмотря на возраст, она не утратила памяти и живости ума, чем часто грешат старики. Да и поговорить хотелось, поскольку жила одна.

Заговорили о полицаях.

– Как немцы пришли да порядок свой устанавливать стали, много гнилья и накипи появилось. Бесчинствуют, у людей вещички, что поценнее, отбирают, девок сильничают. Особенно один из пришлых лютует, шрам у него на лице – по лбу идет и по левой щеке. Народ ему кличку дал, как псу цепному – Резаный. Ой, сколько народу этот душегуб извел! Семью еврейскую самолично расстрелял за околицей, семью комиссара немцам выдал. Сам в их доме сейчас проживает. Что ни день – пьянки-гулянки. И никакой управы на него нет.

– Найдется. А где он живет?

– Шестой дом от меня, по правую руку.

– А комендантский час в селе есть?

– Что? А, слыхала. После шести вечера никому на улицу выходить нельзя, за ослушание – расстрел. У немцев вообще один вид наказания.

– Я сейчас уйду, вернусь завтра поздно вечером.

– Я дверь запирать не буду.

Саша из сеней забрался на чердак, оставил там автомат, сидор и ремень с кобурой. Пистолет сунул в карман брюк, а нож в чехле – во внутренний карман телогрейки. Долго вертел саперную лопатку, думал – куда ее прибрать, чтобы не была видна. Потом сунул черенком за пояс. Надел телогрейку, застегнул. Непорядок – на голове нет ничего, не наденет же он пилотку.

– Пелагея Лукьяновна, у вас шапки не найдется?

– Заячья, дедова еще.

Хозяйка достала из сундука провонявшую нафталином изрядно потертую шапку. Саша надел ее и чихнул – запах был прямо убийственно сильным. Но в пожелтевшем зеркале он выглядел деревенским парнем. Лицо похудевшее, бородой обросло. Давненько он не видел своего отражения. На вид – старше стал, лет на пять.

Ну, пора идти. На улицу выходить не хотелось – расслабился за сутки.

Александр взялся за дверную ручку и вдруг вспомнил:

– А мешка небольшого у вас не найдется?

– Есть – плотный, крапивный.

– Можно взять?

Хозяйка пошарила в сенях и протянула ему мешок. Ого, да сюда центнер войдет!

– А поменьше?

Нашелся мешок поменьше – в самый раз.

– Вот спасибо, выручили.

Саша сунул мешок в левый карман телогрейки и шагнул за порог. Хозяйка перекрестила его вслед.

Сразу по огородам Александр направился к околице. Присел за плетнем, осмотрелся, прислушался. Тишина. Он направился к лесу. Ветер, задувая под телогрейку, холодил шею и руки.

Вдоль опушки Саша отшагал часа два. Вроде где-то здесь. Ночью, в темноте, искать бессмысленно, надо выждать утра и найти свои зарубки на деревьях. Он оставлял их ножом, как будто знал, что вернется.

Чтобы не замерзнуть в ночном лесу, Саша делал упражнения – приседал, бегал по лесу. Со стороны взглянуть – сумасшедший. Как только он чувствовал, что согрелся, двигаться переставал. Если заниматься до пота, быстрее замерзнешь.

Забрезжил рассвет. Небо было хмурым, срывались редкие снежинки, ветерок шевелил верхушки деревьев; при дыхании изо рта шел парок. «Градуса два-три мороза должно быть», – на глазок прикинул Саша.

Не спеша, зигзагами, он пошел между деревьев. В лес далеко не углублялся – он помнил, что от опушки далеко не удалялся, когда ценности зарывал: метров на пятьдесят, а может – на семьдесят, разве он мерил? Знать бы наперед, что от этого его судьба зависеть будет, поточнее привязался бы к местности. Лес велик, пока все обойдешь, не один день пройдет.

Саша крутил головой налево и направо, разглядывая стволы деревьев. Ни свежих, ни старых зарубок не было.