Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович

– А ты что, и в самом деле можешь изменить их цвет? – изумился я.

Она в ответ лишь надменно фыркнула, снисходительно посмотрела на меня – ох уж эти тупые мужики – и уже к вечеру была...

Да, точно, именно черноглазой...[26]

Отлично!

Получается, что и за это беспокоиться не надо.

Я вновь повеселел и бодро улыбнулся матери Аполлинарии, которая, постепенно входя во вкус авантюры, успела пожаловаться мне на ряд технических трудностей нашего совместного проекта.

Дескать, приютить – нет проблем, а вот с вывозом за пределы Москвы, увы, – нет у нее возка в монастыре. Хоть и неприлично настоятельнице расхаживать по московским улицам пеше, однако она вынуждена это делать...

Намек я понял, принял к сведению и... пообещал отдать ей насовсем вот этот весьма приличный крытый возок, в котором мы с нею катили.

Поерзав по мягкому сиденью, она благосклонно кивнула, давая понять, что согласна принять от меня сей дар, и... сразу завела другую тему – про коней.

– Вовсе клячи, – кратко охарактеризовала она свой гужевой транспорт, – как есть клячи. До ворот Бела города довезут, а вот до Скородома – навряд ли.

В ответ я посулил ей двух жеребцов и... порадовался, что обитель находится достаточно близко, ибо больше выжать из меня она ничего не успела, хотя явно намеревалась, поскольку выглядела несколько разочарованной скорым окончанием поездки.

– Вот уж нипочем не поверю, княже, что ты за мной сюда явился, – чуточку насмешливо, но с какой-то потаенной горечью в голосе протянула Любава, с которой, дабы не смущать остальных невест Христа, мы встретились все в том же флигельке, где несколько дней назад укрывали Федора.

Мать игуменья, правда, уходить не хотела, настаивая на своем присутствии, но я добавил в голос металла и так повторил свою просьбу поговорить с этой послушницей наедине, что протестовать после этого она не решилась.

– Ну, здравствуй, Любава, – вздохнул я. – А явился я сюда именно за тобой. – И торопливо, чтоб чего не подумала, уж очень ярко блеснули ее зеленые глазищи, пояснил: – Помощь твоя понадобилась... одной девушке.

– Вона как, – кивнула она и печально улыбнулась. – Понимаю.

– А каким ветром тебя сюда занесло? – сразу перевел я разговор на нее – хотя ради приличия следовало бы немного поинтересоваться самой Любавой.

– Из-за тебя, княже, – не стала таить она. – Помыкалась я с месяцок-другой опосля нашего расставания, ан душу не обманешь. На купчишку какого гляжу, а тебя вижу. Веришь ли, так ни разу ни с кем и не оскоромилась. Потому и решила тут свою греховную плоть утишить. Мыслила, в тишине да покое авось и угомонится сердечко. Правда, по первости куда как тяжко приходилось – уж больно прикипело у меня все к тебе.

Вот уж никогда бы не подумал, что я такой неотразимый донжуан. Даже не по себе стало слышать такие откровения, а она меж тем продолжала:

– Мне б поране от тебя убечь али вовсе после первой нашей ночки, да я, глупая, все откладывала, надеялась бог весть на что, вот за то и расплачивалась здеся. Считай, сама на себя епитимию возложила. Токмо скушно тут, – пожаловалась она, с детской непосредственностью перепрыгнув с одной темы на другую.

– Монастырь ведь, – пожал плечами я, не зная, что еще сказать.

– Уйду я из него, – мрачно пообещала она. – Славно, что ты тут ныне очутился, как раз вовремя. Авось развеешь тоску-печаль. – И спохватилась: – Да ты о себе хоть чуток поведай. Помнится, ты и веры другой был, а ныне вроде как крестился. Эвон даже имечко сменил на нашенское. – Нараспев протянув с полузакрытыми глазами, словно звала или подманивала: – Федор Константи-ины-ыч.

– Да и у тебя новое, – заметил я.

– Старое оно, – усмехнулась Любава, – токмо ты его ранее не слыхал, потому как оно крестильное, да и не нравилась мне никогда ента Виринея. Так что, поведаешь, как жил... без меня, али как?

– Обязательно расскажу, только потом, – кивнул я и решил, не откладывая в долгий ящик, перейти к сути своей просьбы.

Таить ничего не стал – бессмысленно. Разве что причину столь горячего желания Дмитрия Иоанновича оставить Ксению в Москве назвал не подлинную, а официальную – для ухода за матерью.

– Ну и еще что-то вроде заложницы, – добавил я.

Но Любава – девка смышленая и остальное вмиг додумала сама:

– А там от заложницы до наложницы всего-то одна буквица, и оборонить девку некому, – сделала она вывод и вопросительно уставилась на меня.

Я не возражал, но и не подтверждал, во всяком случае вслух. Лишь тяжело вздохнул, продолжая молча смотреть на нее, но ей и того хватило, чтобы все понять.

Однако Любава не была бы Любавой, если бы упустила столь удобный случай подколоть.

– Ой и высоко ты ныне залетел, княже, – лукаво заметила она. – Выше-то, я чаю, некуда. Эвон кого себе подобрал – царевну, а их ныне на Руси одна-разъединая и есть.

– Да не о том ты подумала! – возмутился я. – Я же не украсть ее хочу, а спасти! И вообще, у нее жених имеется.

– О том, о том, – ласково, как несмышленышу, улыбнулась она мне. – Это со мной твое сердечко во льду пребывало, а ныне зрю – огонечек там возгорелся.

Ну и мастерицы эти женщины вгонять нашего брата в краску, даже если мы ни в чем не виноваты, – вот как меня сейчас.

И потом, какая разница – чего там у меня возгорелось или не возгорелось, тем более что есть Квентин и становиться шотландцу поперек дороги было бы с моей стороны самым настоящим свинством.

Но объяснять ничего не стал.

Во-первых, некогда, во-вторых, все равно ей не понять мужской дружбы, которая, если настоящая, должна быть превыше всего, а в-третьих, не ее ума это дело – рассуждать про огоньки, когда я... и сам о них знаю.

– Так ты согласна? – хмуро спросил я.

– Чтоб тебя удоволить, я на все согласная, – пропела Любава. – Я, чаю, подсобишь опосля всего домик крохотный прикупить?

– Помогу и с домиком, и с серебром, – пообещал я твердо и... отвел глаза в сторону – было стыдно.

Судя по вопросу, бедная Любава так до конца и не поняла, на какую авантюру дает согласие и что ей грозит после разоблачения, которое неминуемо – вопрос лишь во времени.

Честно говоря, я и сам не представлял, что может учинить над бедной послушницей впавший в гнев Дмитрий, но допускал все что угодно, тем более что из реальных виновников обмана налицо только она одна.

Мы-то в Костроме, а Марию Григорьевну трогать и пальцем не моги, не говоря уж о том, чтоб подвесить ее на дыбу, – царица-мать, хоть и вдовая.

Зато Любаву – самое то.

Одна надежда, хоть и весьма хлипкая, – монашеская ряса. Может, и защитит принадлежность к Христовым невестам отчаянную девку, а там как знать...

И говорить ей об этом нежелательно, а то испугается и откажется, но... уж больно тяжело было на сердце, и я все-таки решился предупредить:

– Только это очень опасно. Когда Дмитрий Иоаннович узнает о подмене, а он обязательно узнает – не так уж вы и похожи, то тут может быть всякое.

– Всякое – это хорошо... – загадочно протянула она. – Может, мне всякого токмо и не хватает.

– Речь не о том всяком, которое... – попытался пояснить я Любаве, или, как ее тут именуют ныне, сестре Виринее.

– И я не о том, – подхватила она. – Хотя что там толковать – рано тебе еще. Потом поймешь. – И пообещала: – Вот огонек твой в полную силушку войдет, тогда и уразумеешь, о чем я ныне помыслила. – И, сжалившись, добавила: – Да ты не бери в голову. Лучше сказывай, чего теперь делать.

Я спохватился и вновь постарался быть предельно кратким, уложившись в считаные минуты.

Любава согласно кивнула, уточнив:

– Стало быть, мне ныне за подаянием во дворец тот постучаться?

– И не одной, – напомнил я. – Куда лучше, если войдут пятеро, а выйдут четверо.

– Не сумлевайся, стукну, – заверила она и вскользь поинтересовалась: – Тебя-то там хошь разок узрю ли?

– А как же. Буду я в том тереме, – кивнул я. – Обязательно буду.