Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович

Дескать, царь по своему милосердию не желает проливать кровь, а потому заменяет казнь ссылкой Василия Ивановича в Вятку[22] под неусыпный надзор своего верного слуги... Федора Борисовича Годунова.

– А что думает по этому поводу пристав? – полюбопытствовал я часом позже, глядя на взбешенного этим помилованием Басманова, который и был им у Шуйского вместе с боярином Салтыковым.

– Что надо благодарить бога за столь милосердного государя, – мрачно ответил Петр Федорович и смачно, от души выматерился.

– Не боишься, что Годунов войдет в сговор с опальным? – поинтересовался я у самого Дмитрия.

– Бояться престолоблюстителю надобно, – хладнокровно парировал он. – Шуйский – та еще лиса. Ежели вскроется, он сразу поведает, будто нарочно на сговор подбивал, чтоб тайные мысли выведать и тем заслужить себе прощение. – И криво ухмыльнулся. – Да и чего мне опасаться, коль рядом с Годуновым будет за тайного пристава ажно цельный потомок древнего еллинского бога.

– А все-таки зря ты боярам уступил, – не утерпел я. – Надо было тебе самому возглавить суд.

Царь пожал плечами, давая понять, что все равно поезд ушел и назад ничего не вернуть, но затем, очевидно не желая сознаваться в собственном промахе, загадочно покосился на меня и протянул:

– А может, и не зря... Мне вот тут весы твои припомнились. Мнится, что без Шуйских та чаша с боярами излиха полегчает, а кой-кто советовал в равновесии их держати. К тому же и Христос заповедал нам быть милосердными.

– А он не уточнил, что следует остерегаться злоупотреблять милосердием? – язвительно осведомился я, но разговор продолжать не стал – бессмысленно.

Я бы вообще не стал ничего говорить, если бы меня не смущала эта ссылка, точнее, ее место. Возможно, Дмитрий пошутил, но мне всерьез показалось, что присутствие Шуйского в Вятке создаст изрядно неудобств для нас с Федором.

Правильно по сути сказано, что Василий Иванович – лиса. Возможно, даже слишком деликатно. Я бы назвал его кровожадным хорьком. Мы не куры, но эдакий зверь по соседству нам ни к чему.

Однако место ссылки Дмитрий менять не собирался, а потому я завел речь о другом. Мол, учитывая, что владения царевичу выделены, а в Москве ему делать нечего, да и нет у него столько здоровья, чтобы сиживать на царских пирах, дескать, один раз обошлось, но чудеса случаются крайне редко и полагаться на них не хотелось бы, а потому не пора ли нам в путь-дорогу?

Дмитрий возражал, но делал это лениво, вроде как соблюдая вежливость, не больше.

Так хозяева из чувства приличия замечают надоевшему гостю, когда он наконец-то собирается уезжать: «Что, уже (причем даже без знака вопроса). А то погостили бы еще немного. – И поскорее, чтоб не передумал: – Ну нет так нет».

Вот и «красное солнышко» действовало в том же духе.

Дескать, неужто сам Годунов желает поскорее покинуть столицу для последующего прозябания в Костроме, причем даже не дождавшись торжественного венчания Дмитрия на царство.

– Кто дальше от Юпитера, тот дальше и от его молний, – заметил я. – Ты все сильнее клонишься в сторону бояр, а они готовы приложить все силы, чтобы оклеветать царевича, да и меня заодно.

Напомнил я и о том, что прошла уже половина лета, а нам с Годуновым предстоит обустройство в Костроме, что займет немало времени.

Зато в том, что касалось меня, он был настроен куда решительнее. Сразу чувствовалось – он всерьез заинтересован, чтобы я побыл в Москве.

– Эвон сколь ты всего сказывал мне в Серпухове. Выходит, словеса пустые были? – попрекнул он.

Пришлось вскользь заметить, что сопротивление новшествам со стороны высокоуважаемого сената будет куда сильнее, если они вычислят, что все они предлагаются не кем иным, как князем Мак-Альпином.

– Куда проще, государь, наговорить мне все это Басманову или Бучинскому под запись, и пусть все считают, будто это исходит именно от тебя. Сейчас настрой народа таков, что люди с радостью воспримут все что угодно, если оно придумано тобой. Ну а я, понятное дело, молчок.

Понравилось – вон как довольно заерзал на своем кресле, но уже через секунду, встрепенувшись, спохватился и напомнил:

– А как же флот? Ты ж и его мне обещал? Тут одними бумагами не обойтись – умельцы надобны.

– Но и я не мастер-корабел, чтоб строить его.

– И слушать не желаю, – замахал он на меня руками. – Сам зри: во всем тебе уступаю, так что и ты меня удоволь, а потому ничего страшного с твоим ученичком не случится, коли он немного побудет в Костроме без тебя.

Вот так вот – ни больше ни меньше – подай ему эскадру и все тут. Круто берет монарх. А откуда я ее – из-за пазухи, что ли, – выну?

Но я прикинул, и получалось, что положить начало всему строительству недолго. Выжать из Дмитрия соответствующие указы, согласно им организовать бригады лесорубов, которых обеспечить всем необходимым – лес действительно надо готовить загодя, и откладывать ни к чему, – и отправить через Власьева людей в ту же Англию за мастерами.

На все про все от силы день-два, не больше – это я про указы, а дальше по-любому надо ждать весны. Вот только как бы уболтать его, чтоб потом он меня не притормозил, а то ведь возьмет и выдаст еще какой-нибудь заказ.

– Нынче же приступлю, – твердо пообещал я. – Вели, чтоб заготовили бумаги на создание...

– То ты с Басмановым обсудишь, – перебил он меня, не желая слушать дальше.

Оно и понятно – всем подавай конечный результат, а нудные промежуточные стадии никого не интересуют. Однако уже на следующий день Дмитрий мрачно заметил:

– И впрямь не след тебя оставлять в Москве. Уж больно много проказ ты учинил. Ныне мне в сенате сразу четверо бояр челом били на то, что ты им превеликую потерьку чести учинил, посчитаться с тобой желают.

Посчитаться, это... Ах да, «божий суд». Ну что ж, дуэль так дуэль. Эка невидаль. И я нахально заявил:

– Мстиславский ладно – он старый совсем, так что по возрасту имеет право выставить вместо себя наемного бойца, а вот прочие пусть сами выходят с саблями.

Дмитрий насмешливо усмехнулся.

– Забыл ты, княже, что хошь и принял нашенскую веру, а покамест в иноземцах пребываешь, потому коли о «божьем суде» помыслил, то напрасно. На таковское, памятуя, как ты с паном Свинкой разделался, и я бы добро дал. Токмо Судебник мово батюшки инако гласит. – И процитировал: – Ежели который человек здешнего государства взыщет на чужеземце или чужеземец на здешнем человеке, и в том дати жеребей... – После чего насмешливо осведомился: – Дальше продолжать ли?

– Не надо, – проворчал я раздосадованно.

Получалось, дело плохо.

Тянуть жребий один раз – и то всего половина шансов на успех, каким атлетом ты ни будь, потому что тут роль играет лишь слепая удача. А тащить его четыре раза кряду все равно что разделить эту половину шансов на столько же частей, то есть выходит... Ну да, чуть больше одного шанса из десяти возможных.

Маловато, что и говорить.

Нет уж, такая рулетка не для меня, но вслух я говорить ничего не стал, вместо этого продолжая спокойно смотреть на государя – что-то еще он мне скажет.

– Я инако сделал, – снисходительно объявил он. – Поведал, что и тебе учиню столь же суровую кару, яко и они Шуйским, а потому удалю тебя с глаз моих прочь. Но, принимая во внимание твои великие заслуги по поддержанию должного порядка в Москве, будет это считаться не ссылкой, а... государевым поручением, ибо назначу тебя за пристава у Федора Борисовича Годунова. Они ж о том не ведали, вот и удоволились таковским. – И зло ухмыльнулся. – Коль по-моему не сотворили, то и по-ихнему не бывать.