Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон
— А как насчет того, что это твое стройное тело может быть результатом физической среды?
— Не перебивай меня, — терпеливо сказал я. — Не будь саркастична, и, прежде всего, не ерничай. Пойдем дальше. Поскольку мое существование требует определенного стечения обстоятельств, то эти обстоятельства непременно обязаны существовать, чтобы заботиться обо мне. И факт, что часть этих обстоятельств — старые, многовековые деревья и нестареющие небесные тела — не являются особо важными, указывает на то, что они созданы моим буйным воображением.
— Ого! — Она отпустила мою руку. — Да ты серьезно.
— Конечно, любимая. Ты поняла суть моих мыслей?
— Теоретически, о, любимый! Только теоретически. Но ты все время твердишь: мой, мое. А что, если изменить точку зрения и решить, что Вселенная — продукт моего воображения?
— Да ничего. Но это звучит несколько фантастически перед лицом моего бесспорного знания, что это — мое создание.
— Будь я проклята, — сказала Джудит.
Она могла говорить кое-что и похуже, потому что выглядела такой юной и милой, что никто бы не поверил, что это ее слова, люди просто предпочитали думать, что ослышались.
— Будь я навечно проклята, — сказала она и добавила еще парочку совершенно уже невозможным фраз.
Я был склонен предположить, что она имела в виду погоду.
Мы пошли дальше, она сорвала по пути травинку и стала ее жевать. Травинка была сочно-зеленой на фоне ее десен, а десны ее — яркое-красные на фоне нежных розовых щечек.
— Разве было бы не забавно, — сказала она немного погодя, — если после всей этой словесной чепухи вещи стали бы действительно исчезать, если ты начинал сомневаться в них.
— Я тебя умоляю! — резко сказал я и перебросил плавки из правой руки в левую, чтобы предупреждающе погрозить ей указательным пальцем. — Словесная чепуха? Объяснись же, Джудит!
— О, замолчи! — вдруг закричала она, весьма меня озадачив. — Я люблю тебя, Вуди, — продолжала она более спокойно, — но порой ты такой тщеславный осел. А, кроме того, ты слишком много говоришь. Давай лучше споем какую-нибудь песенку.
— Я не хочу петь какую-нибудь песенку, — холодно сказал я, — когда ты столь истерично несправедлива. Ты не можешь опровергнуть мои высказывания.
— А ты не можешь их доказать. Пожалуйста, Вуди, я не хочу спорить. У нас летний отпуск, мы идем купаться, я тебя люблю и согласна со всем, что ты говоришь. Я думаю, ты просто великолепен. А теперь, ради Бога, давай, для разнообразия, поговорим о чем-нибудь другом.
— Я не могу это доказать? — мрачно спросил я.
Она прижала свои тонкие ладошки к вискам и монотонно заговорила:
— Луна сделана из зеленого сыра. Это не так, но если бы ты в это поверил, а потом узнал, что это на самом деле так — вот это было бы доказательство. Я сейчас сойду с ума. Буду скрежетать зубами, махать руками и пускать пену изо рта, и тебя затошнит от меня!
— У тебя обычная женская логика, — ответил я ей, — эффектная, но совершенно не точная. С моей точки зрения. — Я сделал театральный жест. — А так как я — творец всего вокруг, — я широко взмахнул рукой, — то я могу все это и уничтожить. Так… Подумаем… Ну, например, возьмем вон ту старую благородную ель. Я не верю в нее. Она не существует. Она — всего лишь плод моего воображения, побочный, без рациональной подоплеки. И я больше не вижу ее, потому что ее там нет. Ее и не могло быть там, это физическая и экстрасенсорная невозможность. Это…
Наконец, я замолчал, потому что она настойчиво пихала меня коленом.
— Вуди! О-о, Вуди… Это случилось! Дерево… Он-но, он-но… О, Вуди! Я боюсь! Что произошло?
И она молча ткнула рукой в сторону пустого места, внезапно образовавшегося в рощице.
— Не знаю. Я… — я облизнул внезапно пересохшие тубы и сделал глубокий вдох. — Боже мой, — почти неслышно сказал я. — О, мой Бог!
Я дрожал и был холоден, как лед, хотя ярко светило солнце, и горло у меня стянула какая-то судорога. Джудит больно впилась ногтями мне в руку. Я почувствовал боль, невольно отдернул руку, и тогда она отступила от меня. Это было не просто исчезновение тысячи футов еловой древесины, вовсе не это меня так встревожило. В конце концов, это дерево не принадлежало мне. Но… О, мой Бог!
Я взглянул на Джудит и внезапно понял, что она собирается убежать от меня. Я протянул к ней руки, и она бросилась ко мне в объятия. А затем заплакала. Мы оба одновременно поняли, кто — или что — я такой. Но во всяком случае, она заплакала… И. знаете ли, я растерялся. Чудо рождения и постепенного взросления было моим изобретением, воздух был теплым, а небо лазурным для меня, луна была серебряной, а солнце золотым — для меня одного. Земля бы дрожала под моими ногами, если бы я этого захотел, а сверхновая звезда была всего лишь вспышкой в моей голове. И все же, когда Джудит плакала в моих объятиях, я не знал, что делать. Мы сидели рядом на камне возле тропинки, и она плакала, потому что боялась, а я гладил ее плечо и чувствовал себя отвратительно. И тоже боялся.
Что же было реальным? Я потрогал пальцами камень и почувствовал, что он мшистый и холодный. Какая-то многоножка попыталась удрать из-под моих пальцев. Я мельком взглянул на нее. Она была красно-коричневой, блестящей и довольно-таки страшной. Какие же специфические идеи появлялись у меня порой!
Например, этот камень. Его не должно здесь быть. Он не был так уж необходим для меня и существовал лишь как незначительный элемент симпатичного пейзажа, который я высоко ценил. Но я мог бы точно так же…
— Уфф, — сказала Джудит, когда прикусила губу, растянувшись на земле в том месте, где только что был камень.
— Джудит, — слабо позвал я, поднялся на ноги и помог встать ей. — Это был просто… э-э… фокус.
— Мне не нравятся такие фокусы, — неистово сказала она и тут же охнула.
— Я ничего не делал, — печально сказал я. — Я просто… это просто…
Она потерла губу.
— Знаю, знаю. Давай поглядим, как ты вернешь его назад, умник. Давай! Не гляди на меня так беспомощно. Давай же!
Я попытался. Я напряг все, что мог, но, знаете ли, я не сумел вернуть
